Где веселье, обычное в шатрах воруй-городка? Всё вроде как надо, ликуй на поживе, никого не страшись?.. А пирушка изначала задалась мо́рочная, унылая. Словно это их городок лежал разорённый, только радости, что шкуры на плечах унесли!
Малую избу Галуха, задумавшись, почти миновал… почти.
– Ни бабки, ни тётушки, ни мамка твоя. Один ты мне сгодишься, – донеслось изнутри. – Личико твоё чистое, кожица твоя нежная…
Неисповедимы переносы звуковых дрожаний! Или просто мыши повытащили мох из щелей?.. Галуха разобрал каждое слово. Узнал голос Куки. Боярыня ворковала над мальчонкой, прижитым, как все знали, Чагой от Кудаша.
– Мамка твоя ду-ура, – размеренно что-то делая, тягуче продолжала Кука. – Чести сподобилась один раз, и хватит с неё. А мне за морем царицей быть. Юной да пригожей себя сберегать, чтобы ни одна сучонка распутная… Ни Телепенюшку… ни Лутонюшку моего…
Она так осеклась, что стоявший за стенкой обмер и захолодел, пластаясь по брёвнам.
– Что творишь? – спросил голос. Галуха еле признал Чагу. Коровьи глаза, медлительный рассудок, она ли? – Это чем ты моё дитя надумала мазать?
– Да я не… – Кука, похоже, испуганно отшатнулась, но тотчас вернулась в себя. – Моя воля, чем хочу, тем и мажу! Ты, блудящая, мне перечить взялась?
– От заморихи слышали. Ты девкой плод вытравила, на том исцвела. Я ему расстаралась, так мой росток пришла уморить?
– Молчи, дрянь! – зашипела Кука в ответ. – Своей рукой запорю!
– А я людям расскажу, как ты батюшку нашего извела.
Галуха крепко зажмурился, беззвучно молясь.
– Что слышала, душегубница. Кто ему нашёптывал о вдове, о её богатствах припрятанных? Левым глазком на купцову стражу кося!.. Думала, никто не прознает?
Боярыня ответила с ласковой змеиной угрозой:
– Верно молвишь. И не прознает…
Ужас, приморозивший Галуху к стене, сменился бешеным порывом бежать. С треском посыпались рваные решёта, остовы лапок! Галуха сам мало не заорал. Что угодно, лишь бы возмочь с чистым сердцем отречься: не знаю, не ведаю!.. Смертные угрозы вхолостую не мечут. Вот сейчас Кука либо помощи кликнет, либо сама острым ножичком… Чаге по гортани, взрастившей больно длинный язык…
Достигнув наконец отхожего места, Галуха рывком затворил хлипкую дверцу. Прижал, будто она впрямь могла от чего-то отгородить… Крика из малой избы всё не было. Из большой – гудело совершенно по-прежнему. Галуха едва успел задуматься, а не померещилась ли ему сучья жутковатая свара…
Две руки, протянувшиеся непонятно откуда, взяли его голову в капкан, намертво перекрыв рот.
Несколько мгновений Галуха, выпучив глаза, силился отодрать от своего лица железные пальцы. Потом различил над ухом тихую речь.