В келье веяло приятной прохладой, но зимой, наверно, здесь был ужасный холод. Полукруглое окно закрывалось одностворчатой ставней. Сейчас оно было распахнуто, и влажные запахи ночного леса, мха и грибов проникали в келью. Слева от двери приступка вела в крохотную каморку, где горел ночничок. Почти всю ее занимал стол, на котором лежали листы пергамента и стояли чашечки для разведения красок.
Монах указал Анжелике на свою кровать.
– Ложитесь и спите, ничего не опасаясь, дитя мое. А я вернусь к своим трудам.
Он ушел в каморку, сел на табурет и склонился над рукописями.
Анжелика присела на край жесткого тюфяка. Спать ей совсем не хотелось. Все тут казалось ей таким необычным. Она встала и подошла к окну. Внизу она разглядела узкие участки земли, отделенные один от другого высокой оградой. У каждого монаха был свой огород, и они ежедневно трудились там, выращивая овощи и копая себе могилы.
Девочка крадучись подошла к каморке, где работал брат Жан. Ночник освещал в профиль молодое лицо монаха с надвинутым на лоб капюшоном. Он старательно срисовывал старинную цветную иллюстрацию. Обмакивая кисти в чашечки, где были разведены красная, золотая или голубая краски, он искусно воспроизводил орнамент из цветов и чудовищ, которыми в старину любили украшать молитвенники.
Почувствовав, что девочка стоит рядом, монах поднял голову и улыбнулся:
На его изможденном лишениями и аскетической жизнью лице отразилось глубокое волнение.
– Анжелика! Дочь ангелов! Ну, конечно же… – прошептал он.
– Я очень рада, отец мой, что вы пришли. Этот толстый монах был такой противный.
– Во мне вдруг заговорил какой-то голос, – сказал брат Жан, и его глаза как-то странно заблестели. – «Встань, – сказал он, – брось свою мирную работу. Оберегай моих заблудших овец…» Я вышел из кельи, влекомый какой-то неведомой силой… Дитя мое, почему вы не сидите благоразумно под кровом своих родителей, как подобает девочке вашего возраста и вашего положения?
– Не знаю, – прошептала Анжелика, смущенно потупившись.
Монах отложил в сторону свои кисти и встал. Руки его снова исчезли, скрытые широкими рукавами. Он подошел к окну и долго смотрел на небо, усыпанное звездами.
– Смотрите, – проговорил он вполголоса, – над землей еще царит ночь. Вилланы спят в своих хижинах, а сеньоры – в своих замках. Они спят, забыв о всех людских горестях. Но монастырь никогда не спит… Есть места, где незримо присутствует Дух. Даже здесь, в борьбе, которая никогда не прекращается, витают Дух божий и Дух сатанинский… Я ушел в монастырь совсем юным. Я похоронил себя в этих стенах, дабы молитвой и постом служить богу. Я встретил здесь высочайшую культуру и возвышенный религиозный порыв и вместе с тем – бесстыдные нравы, глубокую развращенность.