Цинковые мальчики — читать онлайн бесплатно полностью

И не знаешь, чего здесь больше: страха перед покаянием или неспособности к свободе? Принадлежать, отдаться власти, государству, раствориться, исчезнуть в нем. Форма существования религиозного и военного общества. Мы были и тем и другим (если под верой, под религией понимать марксизм, как светскую форму религии). А то, насколько мы - военные люди, насколько наши представления о жизни и смерти военные, мы полностью и не догадываемся, настолько это в нас.

Когда-то я была убеждена, что в правде надо идти до конца. И когда мне надо было написать, как после итальянской мины, красивой, как игрушка, от человека остается полведра мяса, я колебалась - надо или не надо это писать? И все-таки решила: надо! Идти до конца.

Потому что чем проще и обычнее убивают люди, тем значительнее человеческая жизнь должна быть в искусстве, говорила я себе. Сегодня, сейчас, - я колеблюсь. Я не знаю... Я сомневаюсь... Не находимся ли мы у роковой черты...

Я снова возвращаюсь к суду над своей книгой, не только потому, что это был слепок с наших душ.

Когда десятки людей на улице, возле здания суда схватывались в непримиримой словесной схватке. Это тоже была война. И она идет... Нам не нужна свобода. Мы не знаем, что это такое? Что с ней делать? В нашей истории нет ни одного поколения без военного опыта, без опыта убийства, а с опытом просто жизни. Мы никогда не жили иначе. Ко всему еще мы - артельные, соборные люди. Мы не умеем жить отдельно... И отвечать каждый за себя, за свои грехи. Мы никогда так тоже не жили.. .

Так о каком покаянии о очищении мы можем говорить? Хором поют на праздниках или в военном строю... А каяться надо в одиночку...

В страдании человек велик, а без него он часто просто мал. Я помню, как одна из моих героинь в книге "У войны не женское лицо" потрясла меня рассказом о том, как страшно было видеть после боя убитых - и тех, и других... Молодые... Они лежали рассыпанные, как картошка... Когда этой женщине я дала почитать ее же рассказ, она все перечеркнула и принесла мне отчет о своей военно-патриотической работе: "Это, - говорила она, - ты напечатай, а то я рассказала тебе, чтобы ты поняла, как нам было страшно на войне".

Она требовала достоверности, правды такой, как понимала ее. Она хотела просто жизни. Но как объяснить, что эта просто жизнь за пределами искусства. И своеволие автора лишь в одном - сделать это искусством.

Но под силу ли искусству весь ужас нашей жизни? Вслед за "афганским" с войны возвращается "чеченское" поколение...