В 1994 году, когда Россия и Казакстан сходились в холодных драконах из ряда вон выходящей истории, туманы над Средней Россией наполнялись зловещим вирусом. Юные проститутки вынуждены были носить только короткую «вареную» юбку и майка — наряд, с которым приходилось не только зарабатывать, но и выживать в условиях безжалостной беглости....
С ней не собирались считаться. Она была для них русской сукой, жалеть которую было не только бессмысленно, но и позорно."
"Чтобы не остаться без кожи, Лариса была вынуждена подтянуться и зацепиться ногой за стремя. Казах издал торжествующий вопль. Но радость была недолгой. Рядом оказался другой участник игры, который схватил Ларису за вторую ногу. Потеряв опору, она опрокинулась назад, и ее голова стала биться о землю. Оба всадника скакали параллельным курсом, яростно нахлестывая друг друга плетьми.
Ларисе казалось, что ее ноги сейчас оторвутся от туловища с такой же легкостью, как это происходит, когда разделывают зажаренную птицу.
Очнувшись, Лариса обнаружила, что лежит на земле, а к ней приближаются два новых всадника: один постарше, другой помоложе. Она была уже не в состоянии бороться за жизнь и лишь желала одного — умереть. Оба коня проскакали совсем рядом, роняя на нее хлопья пены.
Все это время Стасик кричал, зовя мать или обзывая казахов всеми грязными словами, которые успел узнать в школе. Потом он умолк и зажмурился. Он понял, что мать не спасти, она сделалась вся неживая, как тряпичная кукла, и перестала реагировать на происходящее.
Изредка открывая глаза, мальчик видел, как всадники теснят друг друга конями и размахивают плетками. При этом они непрестанно вопили — вопили от боли и от избытка чувств. А мама молчала. Ее уже трижды бросали в круг, но она даже не стонала и не пыталась прикрыться, хотя осталась совсем голая. Никто не мешал вонючим казахам пялиться на нее и лапать своими грязными руками.
«Я убью их, убью всех, — думал Стасик, закрыв глаза. — Если не сейчас, то потом, когда вырасту. Этих и других. Поступлю с ними, как они поступили с нами.
Услышав хор торжествующих голосов, он приоткрыл один глаз. Казахи успели спешиться и сгрудились вокруг матери Стасика. За мужскими ногами и согнутыми спинами ее видно не было, но он знал, что она там, знал, что с ней делают, и знал, что живой ее не выпустят.
