— Ыхы, — сказал мертвец. Mara поморщилась от постепенно усиливавшегося трупного праха, который скапливался на каждом шагу. Ночевать снова казалась не избежатьем: денег едва хватило бы на ужин, а вот ночлег означал бы потерю еще одного драгоценного копеечка.
Но, ради Всеединого, держись-ка от нас подальше!»
— Эрл будет жить, — сказала Мара, стараясь, чтобы голос оставался ровным. — Но на вопросы ответит не раньше завтрашнего утра. Он остается здесь под нашим присмотром.
Наместник сумел выдавить из себя что-то вроде благодарности. Наверное, это необходимость оплатить кроме оговоренных двадцати пяти монет еще и проживание всех троих на постоялом дворе сделала его таким сумрачным.
— Отлично справились, я смотрю… Что ж… Отдыхайте, набирайтесь сил, — обращался он, однако, исключительно к Бьярну, словно Мара была бесплатным приложением к нему.
Он слишком долго прожил в Скире, и неписаные законы отношения к женщине стали частью и его взгляда на мир. Хотя сам себя он считал образованным и современным человеком. Еще бы, ведь образование получил не где-нибудь, а в самом Тарке — в Академии управления и финансов.
По настоянию наместника хозяин постоялого двора «Три топора» выделил гостям самую просторную комнату. Бьярн осторожно перенес Эрла наверх и закрыл дверь прямо перед носом любопытных служанок, которые так и норовили посмотреть, правда ли мальчик дышит, или это все некромантские штучки и бедняга Эрл теперь превратился в шатуна.
Мара без сил повалилась на соседнюю кровать, чувствуя, что проваливается в сон: она потратила всю энергию и даже немного сверх того.
— Следи за ним, — распорядилась она, чувствуя, как слипаются веки. — Буди, если что.
Проснулась сама, когда свет, падающий в окна, стал рассеянным и мягким — видно, уже наступил вечер.
Мара успела мимолетно подумать о том, что Бьярн сам еще не прилег со вчерашнего дня. Ничего, день почти закончился.
— Тебе надо поесть, — сказал Бьярн.
Он старался говорить тихо, и оттого его могучий голос звучал словно эхо, запертое в узком колодце. Мара снова улыбнулась. Она была вымотана до крайности, и все же отчего-то на душе было легко и светло. Бьярн, которого она не баловала улыбками, невольно улыбнулся в ответ.
— Ах ты птаха… — сказал он внезапно охрипшим голосом.
Лучше бы не говорил.
