Автор
Варя, тридцатилетняя мать с худым видом ребенка-сироты, терпеливо ждет в больничном коридоре. Пятилетний сын уставился на игрушки и немедленно отвлекся от них, ожидая маминой поддержки домой. Он присел рядом с огромным зверем, любимым всеми маленькими пациентами, но уже через минуту выглядел устремленным и погружен в сладкие мечты о далекой родной квартире....
Для полного погружения в безмятежность использую наушники и включаю музыку.
Остается только ветерок, щекотливо гуляющий по открытым участкам кожи, игриво забирающийся под ткань длинного хлопкового сарафана и струящийся по спине. Слабые потоки вечернего воздуха путаются в волосах, колыхая тонкие прядки у лица.
Остаются запахи: аромат древесины, смолы, благоухающих яблонь. Мерное и обволакивающее дыхание ночи приносит глубинный покой, выравнивая пульс и даруя возможность насладиться сполна каждым мгновением. Время словно замедляет свой бег, но мне от этого совсем не больно.
Остаются звезды, вспыхивая одна за другой на почерневшем небосклоне. Мерцающая бриллиантовая россыпь завораживает настолько, что я с удивлением ощущаю, как из глаза сочится слеза.
Мир так красив.
И здесь, в эту секунду, я рада, что могу видеть, осязать и чувствовать душой его красоту.
Вдруг краем зрения улавливаю движение сбоку и выдергиваю один наушник, ставя песню на паузу.
— Не помешал? — присаживаясь рядом, уточняет Паша.
Я отрицательно качаю головой.
— Тоже не спится?
— Честно говоря, заметил тебя и захотел присоединиться. Что слушаешь? — кивает на мой телефон.
Я протягиваю ему наушник и включаю давнейшую песню Элтона Джона «Believe».
— Сто лет не слушал старину Джона, — усмехается Паша.
— Бывал на его концертах? — в моей голове проносится ряд красочных и отчетливых, словно это произошло только вчера, картинок с Амстердамского выступления легендарного британского композитора и певца. Матвей сделал мне подарок на пятую годовщину свадьбы, купив билет в Нидерланды и оплатив перелет с отелем, полностью взяв на себя заботу о четырехлетней Ксюше.
— Да… — несколько мрачно и задумчиво отзывается Паша, дотрагивается до шеи и с натяжкой прокашливается, кривя лицо в болезненной гримасе, словно вместо слов в горле у него застряли иглы. — Со своей семьей."
"Мне хочется взять его за руку. Я так и делаю. Тянусь ладонью к длинным пальцам Апрельского, которыми он до побелевших костяшек держится за край садового дивана, и бережно накрываю.
— Все в порядке, — то ли себя, то ли меня утешает Паша.
Мы оба понимаем, что это полуправда, ведь жизнь с подобным горем за плечами состоит из полумер. Частью себя мы неизменно будем принадлежать прошлому и покинувшим нас любимым, при этом строя планы на будущее без них. Находиться там и здесь — основная полумера, примирение с которой облегчит ВСЕ.
