Автор
Варя, тридцатилетняя мать с худым видом ребенка-сироты, терпеливо ждет в больничном коридоре. Пятилетний сын уставился на игрушки и немедленно отвлекся от них, ожидая маминой поддержки домой. Он присел рядом с огромным зверем, любимым всеми маленькими пациентами, но уже через минуту выглядел устремленным и погружен в сладкие мечты о далекой родной квартире....
— Пап, с ума сошел выходить на улице в одном свитере? Оденься!
Он растирает глубокие морщинки между бровями, недовольно глядя на меня в упор. Хоть бы разок продрог!
— Ты чего удумала?"
"Решила вот изгнать дурь из головы, однако вслух проговариваю, стуча зубами, другое:
— Убираюсь.
— Да я слышал. Не знал, что материшься как сапожник.
Я подбираю набежавшие сопли рукавом и обвожу рукой свои старания.
— Ну как?
Папа со вздохом качает головой.
— Не женское это дело, Варя. Отморозишь себе все. Ступай в дом, — тянется за лопатой.
Мы заходим внутрь вместе. Папа набрасывает поверх ночного комплекта одежды дневной, облачается в парку, просовывает ноги в валенки и накидывает на голову капюшон.
— Пап, шапку надень.
Он отмахивается, морща лицо.
— Вспотею я в ней.
Непрошибаемый упрямец уходит огребаться дальше, а я приступаю к ревизии холодильника. Сообразив из скромного набора продуктов сытный завтрак, сервирую стол, разливаю по кружкам брусничный чай, мысленно прикидывая для вылазки в Мурманск список продуктов.
— Добавки? — спрашиваю я.
Он охотно кивает, проговаривая с улыбкой:
— Каша получилась точь-в-точь как у твоей матери.
— Правда? — уголки рта непроизвольно ползут вверх.
— Никогда вкус ее еды не забуду.
— Ксюше тоже нравилась рисовая каша, — возвращаюсь к столу с тарелкой для него, — но вафли были ее фаворитом.
Отцовские плечи стремительно никнут, надвинутые густые брови вновь сходятся на переносице сплошной темной грядой. Тяжесть скорби наполняет его взгляд, придавая лицу изнеможденный вид.
— Мы редко о ней говорим, не так ли? — растягивая рот в печальной улыбке, несмело произношу я.
Папа откашливается в кулак, заталкивает в рот ложку с рисовой кашей, медленно прожевывает и запивает горячим брусничным чаем, при этом не сводя с меня глаз.
— Вы из-за этого с Матвеем поругались?
Я каменею.
— Он звонил тебе?
Получаю в ответ короткий кивок.
— Что ты ему сказал? — неожиданно перехожу на шепот.
— Попросил тебя не беспокоить и набраться терпения.
Уныло сгорбившись, я ставлю локти на край стола и роняю лицо на ладони.
— Что у вас стряслось, дочка?
— Я не хочу об этом говорить, пап. Не сейчас.
— Он тебя обидел? — слышу в его голосе сквозящее со звоном стали напряжение.
Мягко говоря.
