Автор
День обещает быть насыщенным. Машина буксует по размывшейся дороге после дождя. Выбор между риском въехать в яму или остаться запертой — идет неугомонная мысль в голову. Вскоре сеть связи не подает признаков жизни, оставляя за ней лишь тишину и загадочность этого заброшенного места....
Только ты уверена, что тебе его точно можно принимать? – указываю взглядом на катетер в руке. Вместо ответа Настя кивает.
Мы сейчас расчешем твои волосы. Мы? Серьезно, Даровский? Ясное дело, что делать это буду я. «Мы» вообще странное для нас слово. Это типичное «мы родили», «мы купили», «мы выбрали», точно далеко от меня. Хотя, можно подумать, что распутывать чьи-то волосы, равно как и их расчёсывать, мне близко.
Никогда бы ни подумал, что на это уйдет столько времени. Мне самому это сложно, что уж говорить про Настю.
– Спасибо. Мне кажется, я в тебя щас влюбилась.
– Боже упаси.
– Это была шутка. Ты не в моем вкусе.
– Ну, да. Сбрею бороду и в твоем?
– Борода тут ни при чем. Не мой типаж.
– Ну, да. Бывает. Ложись отдыхай, пока я тебе душ организую.
Во всей больнице не находится ни одного подходящего стула. Приходится ехать в ближайший магазин за складной табуреткой.
– Я там поставил тебе шампунь и всякое такое.
– Можно. Точнее нужно.
– Давай опирайся о меня.
– Я сама.
Ну, в принципе ковыляет правда сама. Но хватает ненадолго. Аккурат до двери, а дальше по стеночке. Тоже мне, самостоятельная нашлась.
– Полотенце вот здесь висит. А белье ты давай в палате наденешь, чтобы здесь не навернуться.
– Спасибо.
Не даром засек время.
– Насть, ты там точно в порядке.
– Точно.
– Может, тебе нужно помочь?
– Если ты мне поможешь, то я сейчас же помру. Я не для того лежала в реанимации обнаженной, прикрытая одной простыней, чтобы помереть от стыда теперь и тут. Я справлюсь.
Да и по хрен, чего я там не видел. Открываю дверь в душевую. Настя сидит на стуле спиной ко мне. Волосы вымытые и смыты от шампуня. И вода уже не идет.
– Уйди. Ну я же просила. А сейчас наберусь сил и встану.
– От стыда помрешь потом, когда я тебя голую увижу. А спина не в счет, – накидываю на нее большое махровое полотенце.
Когда Настя в него закутывается, я приподнимаю ее со стула. Неуклюже опирается на меня, и мы без происшествий доходим до кровати.
– Одевайся, мешать не буду.
Отсутствую я палате минут пять, но этого хватает, чтобы узреть на Настином лице очередную непонятную мне эмоцию. То ли заплакать хочет, то ли черт пойми что.
