Автор
Злата смеется над напевной веселой песенкой, которая не утихает в ее голове после завтрака. Она идет между рядами супермаркета, задумчиво раздумывая о том, что бы прикупить к ужину для любимого мужчины, который всегда рад новым блюдам. Вот уже четвертый день дочка просит апельсин, и Злата решает удивить её необычным выбором....
Она подходит к окну и открывает шторы, морщусь от света.
— Обязательно, только для начала ты поешь и поговоришь со мной. В мои планы не входит хоронить единственного и любимого сына от цирроза.
— Все случается, ма. Сделай это красиво, — говорю ей серьезным голосом. — Веночки самые лучшие, музычка, пусть будет весело.
— Прекрати! Ты взрослый успешный мужчина, ушла жена? Это потеря, согласна, но приходи в себя. Прошло две недели, сколько еще ты будешь пить?
— Леля позвонила?
— Материнское сердце подсказало, ты ушел в себя и нажираться — не выход.
— Не переживай, с Ритой все хорошо. На днях заканчиваю сделку, я купил им со Златой дом, — отвечаю, потирая глаза.
Ощущаю себя и правда мусором. Не привык столько пить и мне реально хуево. Как только вспоминаю ту муть, что произошла, снова хочется откупорить бутылочку шотландского.
— Что с Оксаной? Максом? — мама садится на край кровати.
— Макс под следствием, светит конфискация имущества и минимум семь лет в тюряге, — отвечаю ей.
— Лида что?
— Ох, Лидочка, такая зашибенная женщина, — прокашливаюсь и подтягиваюсь по спинке кровати, чтобы сесть. — Она же ему и предложила грабить друга. Он, конечно, извинялся, но нахер мне его слова? Макс согласился, врал, переманивал моих клиентов, наших! Я его презираю. И дело даже не в работе, он травил мою жену и замахнулся на брак. К черту идиота, пусть гниет.
— Платон, я же не просто так приехала, — говорит мать каким-то глухим голосом.
— О чем? — размышляю лишь о том, где вода, хочется выпить литр после вчерашних возлияний.
— Макс пытался повеситься, — словно пули влетают в виски ее слова. — Желает с тобой поговорить, хочет, чтобы снял обвинения.
— Обязательно, — хмыкаю с сарказмом. — Пусть вешается, меня это мало тревожит, после того, что он творил — все равно для меня мертв. Манипуляции, отточенные на Оксанке, со мной не прокатят.
Что вообще происходит? Жизнь дубасит так, что не успеваю выдыхать.
— Ты у меня звезда, — обращаюсь к матери, — все знаешь, обо всем осведомлена.
— Платон, — берет меня за руку и начинает плакать. Я удивлен. Римма никогда не позволяет себе подобного, и вообще она бетон. Признаюсь, внутри что-то дергается. Я люблю мать, какой бы она ни была и благодарен ей за все. Помню нашу жизнь и все трудности, что ей пришлось пережить.
