Автор
В глубокой ночи ты решаешь осмотреться в старом учебном здании. Комната биологии остается за закрытыми дверями, а лишь тусклое свечение подсвечивает твое приближение. Ты чувствуешь себя одиноко и незащищенным, как будто тебя следят со стен до потолка.
Потому что в его объятиях я почему-то чувствую себя легче.
Спокойней. Хочется прижаться, в немой просьбе защиты. От всего мира. Камень бы еще позади встал, чтоб точно я, как в коконе… Ловлю себя на этом желании, на странном ощущении нехватки еще одного компонента нашей устойчивой треугольной фигуры, и вздрагиваю от осознания происходящего. Это же неправильно! Неверно! Но почему-то кажется логичным. И надежным.
— Где болит? — тревожно уточняет Лис, напрягаясь и отрываясь от моей макушки, чтоб в глаза заглянуть, — внизу? Сильно? Кровь идет? Поехали к врачу.
— Нет! — тут же обретаю я полноту голоса, — нет! Просто… Неудобно. И стыдно… И вообще… Мне надо в универ. Колесник…
— Нахуй Колесника, — морщится Лис, — малыш, точно крови нет? Мы вытирали, я не видел там особо много… Ты прости нас, при дураков… Рядом с тобой реально башню срывает…
Вытирали? Там? Ох, господи…
Мне так стыдно, что щеки пунцовеют, смотреть в глаза Лису не могу, отворачиваюсь и всхлипываю.
— Ну ты чего? — тут же пугается он, — малыш… Блять, Камень, сучара… Оставил меня тут одного… А я еще порадовался, думаю, пока тебя потискаю немного, поцелую… А ты плачешь… Не плачь, малыш… Не плачь…
Он говорит это все, а сам… Целует.
— Малыш… Сладкая такая… Блять, не могу, башню рвет… Не могу… Хочу тебя опять…
Его шепот, такой развратный, безумный, горячит кровь, но последние слова заставляют замереть в испуге, словно зайчика в кольцах удава.
Хочет… Опять? Опять?
Низ живота активно ноет и даже, кажется, болью простреливает, словно огненным протуберанцем насквозь прошивает, и я, опомнившись от гипноза, принимаюсь активно отталкивать Лиса от себя, бормоча нечленораздельно, но однозначно отрицательно:
— Нет… Нет… Мне идти… Нет… Нет!
Последнее “нет” удается практически выкрикнуть, и Лис застывает. Он по-прежнему обнимает меня, и руки его — каменные совершенно, не вырваться, но… Но дальше ничего не делает.
А затем с видимым усилием отстраняется.
Приподнимает меня за подбородок, выдыхает обреченно:
— Прости, малыш. Реально, словно в мороке каком-то с тобой. Думал… Думал, что чуть остыну, когда… А получилось вообще наоборот…
Я не особенно вслушиваюсь в его бормотание, слишком уж меня от него растаскивает, аккуратно выбираюсь из горячих рук.
