Маэстро, полуголый, с лисьим хвостом, с пылающей между ног газовой горелкой, скакал, шаманил, издавал рык. Гнал перед собой обнаженную рыжую дьяволицу, которая брызгала водой, била в бубен. И все это, к восхищению публики, символизировало рождение священных текстов. Он пил шампанское, подписывал книги, фотографировался, давал интервью.
Когда вечером вернулся домой, там стоял чадный кошмар. Жена страшно кашляла. Дети поднимали ее из постели, усаживали, надевали маску. В белой ночной рубахе, она сотрясалась, задыхалась. Он подсел к ней, обнял трясущиеся плечи, и она булькающим голосом, последними, с трудом дававшимися ей словами, сказала: «Мы все должны пройти этот путь». Он задохнулся от боли, любви. Она, умирая, утешала его, просила не убиваться. И он, чтобы не видели его слез, ушел в кабинет.
Когда он снова вернулся, она лежала, закрыв глаза. Услышала, что он подошел. Протянула к нему руки, и он вложил в них свою ладонь. Она слабо ее сжала и этим пожатием прощалась с ним.
Они сидели молча, их руки ласкали друг друга. И в этих прощальных касаниях воскресала та зимняя звездная ночь, когда они шли по ледяной дороге, и те серебряные рыбы, похожие на солнечные зеркала, чудесный жасминовый куст, под которым лежала их новорожденная дочь, все поцелуи и шепоты, все восхитительные, отпущенные им мгновения.
Так они сидели, а потом она разжала ладони, и он ушел.
Ночью он услышал, как открылась дверь кабинета. Вспыхнул свет. Дочь вплыла в кабинет, не касаясь пола, глядя отрешенно, сказала:
– Мама нас покинула.
И потом два дня он провел как во сне. Во сне видел жену, лежавшую внизу, под белым покрывалом, и монашка читала над ней псалтырь. Во сне видел, как жену клали в гроб и несли в сад, ставили на стулья под рябиной, чтобы она могла проститься со своим домом. Во сне видел, как отец Владимир раскачивает над ее лбом с белой перевязью дымящее кадило. Тяжелая земля грохотала по гробовой крышке. И он смотрел на последний, не засыпанный землей, алый краешек гроба, а потом и тот исчез.
Поминки в ресторане. Он пил водку, глядя на ее чудесную фотографию, где она, с гранатовым колье, во всей своей зрелой женственности, очаровательная, с едва заметной улыбкой, смотрела на него, как живая.
Пришел домой, блуждая по комнатам, и увидел висящий на спинке стула ее платок.
