— Если Император тебя арестует, то внесет разлад в ряды всего высшего военного командования Великой Лян. Боюсь, что это может привести к катастрофе. Прошу ифу оставить мне свой личный знак, чтобы успокоить людей.
На лице Гу Юня расцвело изумление. Ребенок, за благополучие которого он переживал всем сердцем, вдруг показался ему совсем незнакомым.
Люди — многогранные существа. Бывает, что на публике человек, сохраняя вид крайне величественный, способен во всеуслышание бросить вызов ветру и тучам [3]. Однако, стоит ему оказаться среди домочадцев, как он тут же превращается в невежественного ребенка, которому неведомо, что такое голод и холод.
Хотя Чан Гэн с каждым годом все меньше походил на непочтительного к старшим ребенка, постоянно звавшего его «Шилю», и несмотря на то, что они все больше отдалялись, юноша по-прежнему полагался на маленького ифу... И в глубине своего сердца благоговел перед ним. Просыпаясь посреди ночи, Чан Гэн страдал от прорастающих глубоко в душе страстных желаний, которые смешивались с привязанностью к Гу Юню, и был не в силах выразить свои чувства. Это походило на любовь к отцу или названному старшему брату и оттого казалось запретным.
Но со временем восточный ветер окончательно развеял последние остатки этой детской привязанности.
Чан Гэн понял, что отныне будет одинок. Никто не примет его, никто не последует за ним по выбранному пути.
Никто больше никогда не назовет его своим сыном или наследником.
Гу Юнь неторопливо достал из кармана свою личную именную печать и бросил ее Чан Гэну, строго наказав:
— Это, конечно, не Жетон Черного Тигра, но мои былые соратники должны ее узнать. Возможно, она тебе пригодится. В крайнем случае... ты можешь обратиться к командиру старой гвардии генералу Чжуну.
Даже не удостоив печать беглым взглядом, Чан Гэн сразу положил ее в рукав и, кивнув, равнодушно ответил:
— Понятно. Ифу может не беспокоиться.
Как только он договорил, Гу Юнь безжалостно пришпорил коня и помчался в столицу.
Чан Гэн долго смотрел ему вслед — до тех пор, пока фигура не скрылась за горизонтом. Тогда он прикрыл глаза и с нежностью прошептал:
Стоявший неподалеку стражник не расслышал его слов и переспросил:
— Ваше Высочество что-то сказали?
Чан Гэн повернулся к нему:
— Приготовь бумагу и кисть.
Стражники побежали за ним:
— Ваше Высочество, ваша рука...
Услышав оклик, Чан Гэн остановился и схватил забытую Гу Юнем флягу с вином, а затем с непроницаемым выражением лица вылил весь крепкий алкоголь на руку. У него снова пошла кровь. Тогда Чан Гэн спокойно достал платок и перевязал рану.
Тем временем в столице никто не мог представить себе, что смерть старшего дворцового евнуха поднимет такую большую волну.