Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
– Вы имеете в виду, что мне не дано выйти замуж? – пробормотала я в ужасе, не готовая распрощаться с мечтой о домике с развесистой грушей у крыльца, пятерых детках, о добром муже, большом, как медведь, который будет любить меня и приносить с охоты зайцев, курить трубку и шутить за ужином… Из-за этого я сойду с ума? Умру?.. Невозможно.
– Какой замуж? – буркнул мсьё Годфруа. – Тебе выбирать надо: жить или умирать. Замуж! Один замуж на уме.
– Простите, мсьё, – выдавила я из себя.
А перед глазами багряный ветер сносил черепичную крышу с домика моей мечты, бурые комья грязи вперемешку с травой и колючками от высохшего кустарника понеслись по милым, столь привычным моему воображению комнатам, буря со свистом и рыком ломала ветки груши, жгла молнией ствол, чернила копотью стены.
– Абели… – послышалось откуда-то издалека.
– Абели! Я кому говорю! – рявкнул мсьё Годфруа, и я увидела его пушистые усы, сурово вздымающиеся над бледными губами, жёлтые зубы и покрытый серым налётом язык.
– Да, мсьё.
– Прекрати устраивать драму. В монастыре ведь жила, и так проживёшь.
Он протянул мне исписанные корявым почерком, местами рваные, с сальными пятнами листы.
– Перепиши это начисто, и разложи по алфавиту.
– Хорошо, мсьё.
– Можешь работать у себя в комнате или в саду в беседке. Сегодня тоже будет жарко.
Я присела в реверансе и отправилась в сад. В животе моём стало пусто, будто всё женское моё лекарь только что вырезал, вырвал одним из тех жутких инструментов.
И внезапно на смену горькому ошеломлению пришла злость. Красная, пылающая. Я еще такую никогда не испытывала. На разгульную маман, родившую меня во грехе, на забывшего обо мне вольнодумца папеньку, на его породистых родственников, чтоб им пусто было, на короля, Моник и на плешивого Ренье. Но затем всю эту злость я собрала воедино и сконцентрировала на образе дерзкого красавца-шевалье.
Глава 6"
"Поначалу я выписывала буквы старательно и аккуратно, но вскоре уже водила пером резво, как завзятый писарь. Благо, еще в монастыре я натренировалась переписывать катехизис для аббатисы.
