Девушка, выросшая в изолированной семье экстремистов, решается на побег. Отвергнув радикальные убеждения родителей и отказавшись от привычного мира, она добивается образования и личной независимости. История о мужестве, переосмыслении прошлого и трудном пути к самопознанию.
В тот день маме помогала моя двоюродная сестра Кайли. Она разливала эфирные масла по флаконам. Рядом работали другие женщины, они взвешивали сухие листья и процеживали настойки. Кайли услышала слабый звук у черного хода, словно кто-то стучался локтем. Она открыла, но сейчас не помнит, что увидела. Позже она говорила мне: «Я заблокировала эти воспоминания. Я не могу вспомнить, что увидела. Помню лишь, что подумала: На нем нет кожи».
Отца уложили на диван. В страшную полость без губ, которая когда-то была ртом, влили гомеопатическое средство от шока. Мама дала ему настой лобелии и шлемника от боли – тот самый, каким пыталась облегчить боль Люка много лет назад. Отец подавился. Он не мог глотать. Он вдохнул пламя, и оно сожгло ему внутренности.
Мама хотела отвезти отца в больницу, но он сумел как-то прошептать, что лучше умрет, чем обратится к врачу. Авторитет мужа был так силен, что она подчинилась.
Мертвую кожу осторожно срезали и смазали тело мазью – той же, что когда-то ногу Люка. Отец был покрыт мазью от пояса до макушки. Потом его перевязали. Мама дала ему кубики льда, надеясь восполнить потерю жидкости. Но рот и горло так обгорели, что не принимали жидкости, а без губ и мышц он не мог удержать лед во рту. Лед проскальзывал прямо в горло и душил его.
В ту ночь они его несколько раз теряли. Дыхание замедлялось, потом останавливалось, и мама – и, к счастью, другие женщины, которые работали на нее, – принималась суетиться вокруг, поправляя чакры и нажимая особые точки, стараясь вернуть обожженные легкие к жизни.
На следующее утро мне и позвонила Одри[6]. Она сказала, что у него дважды за ночь останавливалось сердце. Именно это и должно было убить его, если бы сначала не отказали легкие. Как бы то ни было, Одри была уверена, что к полудню отец умрет.
Я позвонила Нику, сказала, что мне нужно на несколько дней уехать в Айдахо – семейные дела, ничего серьезного. Он понял, что я чего-то недоговариваю. По тону голоса я почувствовала, что мое недоверие его обижает. Но я вычеркнула Ника из памяти, как только положила трубку.
Я стояла, сжимая в руках ключи от машины и держась за ручку двери. Стрептококк. А что, если я заражу отца? Я принимала пенициллин почти три дня. Врач сказал, что через сутки я буду незаразна, но ведь он был врач, и я ему не доверяла.
Я выжидала день. Несколько раз принимала прописанный пенициллин, потом позвонила маме и спросила, что мне делать.
– Ты должна вернуться, – сказала она дрогнувшим голосом.
