В дремучем уголке русской глубинки, где время словно замерло, девушка сидит в старом кресле, закутавшись в лохмотья брезента. Над ней возвышается городок, его рассвет медленно начинает разжигать раны осени. Часы на стене показывают восемь — время для решений, которые могут изменить всё....
— Нельзя так шутить, — выговорила Мария и, наливая горячую воду в миску, скомандовала: — А теперь раздевайся до пояса — мойся, а то запаршивел весь. Да не стесняйся и не бойся — хлопцы по домам пошли…
…Она и Стафийчуку сказала, когда тот вошел в ее комнату: «Учительница я». Стафийчук устало опустился на табуретку, непослушными пальцами достал сигарету.
— Испугалась? — спросил он и, посмотрев на ее безвольно опустившиеся плечи, утвердительно сказал сам себе: «Испугалась». Это успокоило, он привык, что его появление вызывает страх, и знал по опыту: тот, кто боится, становится послушным и покорным.
Но учительница вдруг выпрямилась, резко ответила:
— Мне нечего бояться — зла никому не сделала…
— Ого, да ты, оказывается, с характером!.. — Прикурил от лампы и осмотрелся.
Комната была еще мало обжитой, чувствовалось, что в нее только вселились. Под дубовой лавой, сбитой на века, широкой и устойчивой, лежали чемоданы. Для одежды вбиты гвозди. Посуда громоздилась на табуретке. Но окно уже укрылось веселенькими ситцевыми занавесками, такими же, как и на спинках никелированной кровати, к стене прилажена полка с книгами, портрет Шевченко.
— Кто?
— Знакомый один.
Стафийчук взял в руки фотографию: широкий лоб с ранними залысинами, жилистая шея — тесно ей в узком воротничке гуцулки, равнодушные глаза.
— Где-то я его видел… Нет, не вспомню…
Ужинали молча — говорить было не о чем. Стафийчук ел неторопливо, аккуратно. Пистолет положил на край стола, все время поглядывал на окно, прислушивался к скрипу старого ясеня.
— Давно приехала?
— В воскресенье.
— Зачем?
— Детей учить.
— Чему?
— Чему меня учили.
— Чему тебя учили?
— Многому, — наивно сказала она, — математике, географии, литературе…
— Я не про то. Сам учитель — знаю. Любви к Украине в том институте тебя учили? К свободной и вольной?..
— Да, — кивнула головой Мария. И спросила сама: — Ну какой ты учитель? Оружие учителя — знания, а не вот это… — указала на пистолет.
Стафийчук встрепенулся и запальчиво сказал:
— Если хочешь знать, я литературу преподавал. Ты тоже?
— Нет, я математик.
Пока Мария мыла посуду, Стафийчук подошел к полке, посмотрел книги.
— «История ВКП(б)», — прочитал он вслух и раздраженно бросил: — Может, ты еще и коммунистка?
— Нет, комсомолка.
— Одно и то же.
— Я с Восточной. У нас вся молодь — комсомольцы, — не то объяснила, не то возразила Мария.
