В дремучем уголке русской глубинки, где время словно замерло, девушка сидит в старом кресле, закутавшись в лохмотья брезента. Над ней возвышается городок, его рассвет медленно начинает разжигать раны осени. Часы на стене показывают восемь — время для решений, которые могут изменить всё....
Девушка притронулась: сверху гладкие и прохладные, снизу теплые и пушистые.
— Потому народ и называет мать-и-мачехой: холодные, жесткие, как мачеха, ласковые, теплые, как мать.
— Мирный ты человек, Остап. Добрый бы из тебя садовник вышел. Или лесник. А ты за автомат взялся…
Блакытный молчал. Он приходил теперь на условленные места в чистых сорочках, побритым и принаряженным. С весной стало легче жить в лесу, можно было и выкупаться в озере и постирать. Зоряна обратила внимание на эту перемену, пошутила:
— Уж не надумал ли жениться?
— А что ж, — лениво ответил Остап, — и мы же люди.
— Ну какой ты человек? По лесам блукаешь, людей губишь…
Остап вспыхнул, сердито засопел, ускорил шаг.
— Так и до вечера недотелепаемся…
Потом вдруг сказал горячо и взволнованно:
— Бьешь под сердце. Сама не лучше меня. Чего полезла в петлю? Мне-то что, я с войны свою долю с лесами связал, а ты?"
"— Не было у меня другого выхода, — тихо ответила девушка. — Не себя, детишек не могла под ваш нож подставить. Убили бы, как Стафийчук грозился?
— Он бы убил…
Остап помрачнел.
…Было это на лесном хуторе у Скибы. После первого визита Зоряна не раз пробиралась лесом к усадьбе Тараса. Лучшую зачепную хату найти было трудно.
Однажды ее вот так же, как сегодня, сопровождал Остап. Пока Зоряна вела переговоры с Шули-кою — осторожным и напуганным облавами бандитом из дальнего Бурлацкого леса, — Остап сидел на скамеечке, зорко посматривал по сторонам.
— Поздно. Видела. — Она спокойно смотрела на бандеровца.
— Иди донеси! А то, может, сама пришьешь?
— Тише, скаженный.
Было уже поздно, в ненастье упала ночь на лесной хутор внезапно. Зоряна решила заночевать. Хозяин отправил ее и Остапа спать на сеновал, кинув туда два кожуха: «Больше нет, не обессудьте». Остап привычно разровнял душистое сено, пахнущее мятой, чабрецом и еще какими-то травами, названий которым Зоряна не знала. Кожухи он протянул девушке:
— Заворачивайся и ложись.
