В дремучем уголке русской глубинки, где время словно замерло, девушка сидит в старом кресле, закутавшись в лохмотья брезента. Над ней возвышается городок, его рассвет медленно начинает разжигать раны осени. Часы на стене показывают восемь — время для решений, которые могут изменить всё....
— Так чего же сам стал фашистским прислужником?
Они стояли друг против друга на лесной тропе. Блакытный шагнул к девушке, поднял руку… Она не отступила, не побежала — тоже шагнула ему навстречу. Остап схватил ее за плечи, сжал, повернул резко — глаза в глаза. Оттолкнул — понял, что ничего не сможет ей сделать, прохрипел:
— Как же ты нас ненавидишь!
— А то, думаешь, люблю? — Она поправила волосы, одежду. — В свою упряжку запрячь вы меня смогли, любить не заставите!
— Прикончит тебя Стафийчук. Узнает тебя поближе и…
— Если ты не донесешь — не узнает.
— Нет. Будет пропуском — здесь написано.
— Дурень! Если найдут — погибнешь ни за что.
— Скажу, на цигарки подобрал.
— Так тебе и поверят… Гляжу на тебя и не понимаю. Хлопец ладный, такому б сейчас труд по душе, дивчину кохану — жил бы припеваючи. А ты — куда ветер тебя согнул, туда и стелешься.
Она сказала это беззлобно, жалеючи непутевого парня, у которого не выдалась доля.
— Кстати, знаешь, кто убил коменданта?
— Партизаны.
— Отомстил за твою Гафийку замечательный парень…
Дальность полета пули — три километра
Он лежал здесь с ночи, много часов подряд. Неподвижно лежал, и даже куст бузины, который его укрыл, не шевелился. Почти рядом с его засадой высился каменный памятник панским музыкантам, так и не доигравшим для их вельможностей последний полонез. На памятнике сельские мальчишки гвоздями выцарапывали свои имена и имена подружек.
Дрема навалилась вместе с рассветом.
Первыми на сельских дворах появились хозяйки. Они с ведрами прошли к хлевам, и слышно было, как протяжно мычат коровы, а еще ему показалось, что он услышал тугой стук молочных струй по донцам ведер.
