Начинается действие необычным образом — режиссерский помощник в стоп-ситуации вынужден обратиться к молодой женщине за помощью. Они на локтях сидят рядом со сценой, где танцуют невероятно красивые и увлеченные актрисы. Воздух наполнен ритмом музыки и ожиданием — все внимание сосредоточено на этой женщине, которой предстоит изменить ход событий....
На лице его не дрогнул ни один мускул, оно было окаменело-спокойным. И за этой окаменелостью полковник видел огромное внутреннее напряжение человека, у которого все складывается так плохо, что уже нет сил на проявление эмоций.
— Боюсь, что наша Анастасия сломалась.
«Господи, прости меня, как у меня язык поворачивается такое говорить? Стасенька, деточка моя, как же я, дурак старый, смог допустить, чтобы дело зашло так далеко? Все высчитывал, выгадывал, сомневался, тянул, надеялся, что обойдется. Ан нет, не обошлось.
Ларцев молчал, и в глазах его полковник ясно увидел застывший ужас.
— Еще вчера у нее были интересные идеи по делу Ереминой, а сегодня утром она мне заявила, что перспектив раскрытия не видит, все ее версии лопнули и ничего нового она придумать не может. И вообще она плохо себя чувствует и взяла больничный. Что из этого следует?
Ларцев по-прежнему молчал, только ужас в его глазах стал постепенно сменяться безысходностью.
— Из этого следует, — монотонно продолжал Виктор Алексеевич, глядя куда-то мимо Ларцева, — что либо она взяла деньги у преступников, либо ее запугали и она струсила, сдалась сразу же и без борьбы. И то, и другое одинаково мерзко.
— Да что вы, Виктор Алексеевич, быть этого не может, — наконец произнес Ларцев каким-то не своим, чересчур звонким голосом и полез в карман за сигаретами.
«Конечно, не может, — подумал полковник. — Это ты правильно сказал.
Ларцев наконец прикурил, глубоко затянулся, еще несколько секунд искал пепельницу.
— Мне кажется, вы преувеличиваете, Виктор Алексеевич. Это ее первое живое дело, она с ним ковыряется полтора месяца, результата нет, ну и естественно, что она устала.
