Заметила удивительную атмосферу в этом месте — улыбки пересмешников наполняют воздух жизнеутверждающей энергีей. Каждый вздох здесь полон тепла и счастья, словно мир налаживается после маленькой трагедии. Встреча с пересмешником может изменить взгляд на жизнь — ты начинаешь видеть красоту в самых незначительных вещах....
Я не успела представить себе ничего конкретного — ни убийцы с ножом, ни человека, толкающего его под колеса поезда, — но страшное чувство неизмеримой утраты накрыло меня с головой, как будто, на долю секунды выпустив из рук свою дешевую сумку из кожзаменителя, я выпустила свое счастье — сама, по глупости, — и больше никогда не найду его, останусь навсегда на этом бесконечном вокзале — неприкаянная, никому не нужная.
Кирилла больше не было со мной. И в ту же секунду я почувствовала, что его нет — совсем. Понимаете? Я отпустила его взглядом, и с ним сразу случилось что-то страшное, от чего только я могла его защитить… А я не защитила.
Шум толпы вокруг меня стал громче, он нарастал, и я внезапно перестала понимать, на каком языке говорят эти люди, куда они идут и что происходит со мной. Сначала я потеряла мужа, затем потеряла себя. От охватившей меня паники я закричала, какая-то женщина с седой головой шарахнулась в сторону, и я закричала снова — не надеясь, что мне кто-нибудь поможет, просто от детского страха.
Кирилл вынырнул из-за чьей-то спины, наклонив голову, как бычок, собирающийся боднуть меня.
— Ты чего орешь?! — с тихой яростью спросил он и, поскольку я молчала, оторопело глядя на него, заподозрил худшее: — Что, паспорт проворонила?
Выхватил мою сумку, рванул молнию и принялся шарить внутри, а когда нашел, поднял на меня глаза, ткнул сумку мне в руки и, кажется, еле сдержался, чтобы не выругаться.
— Быстро, на поезд опоздаешь!
Справедливости ради нужно сказать, что бог услышал мою отчаянную молитву.
У подруги я прожила четыре месяца. Мне тяжело вспоминать то время — черное, как провал проруби, обещающей быструю жутковатую смерть. Я всегда боялась воды, особенно речной, с сильным течением. Теперь же у меня было ощущение, что ледяная вода тащит меня, сковав руки-ноги холодом, и не вскрикнуть, не позвать на помощь, не выпрыгнуть рыбкой на лед… Оле и ее семье я была в тягость, как и мне в тягость был их жалкий нищенский быт, от которого я успела отвыкнуть за годы благополучной жизни с мужем, и вынужденная благодарность, перемешанная с отвращением к окружавшей меня убогости и постоянным страхом за мужа, мне самой казалась противной — словно я принудительно заставляла себя быть признательной этим людям.
