Заметила удивительную атмосферу в этом месте — улыбки пересмешников наполняют воздух жизнеутверждающей энергีей. Каждый вздох здесь полон тепла и счастья, словно мир налаживается после маленькой трагедии. Встреча с пересмешником может изменить взгляд на жизнь — ты начинаешь видеть красоту в самых незначительных вещах....
Когда Сергей вышел на берег, собираясь переправляться вплавь, на песке лежала его перевернутая лодка.
Татьяна услышала смех Матвея — громкий, заливистый. Мальчик пытался что-то кричать, хохоча, но невозможно было разобрать ни слова. Изумленная, она выскочила из дома и замерла на крыльце: Леша сидел возле сарая и вертел в руках какую-то деревянную фигурку (птичку — рассмотрела она), а Матвея — ее большого, тяжелого Матвея — подкидывал и ловил Данила Прохоров. Лицо у него покраснело, по лбу струился пот, но он не прекращал забаву.
— Данил, выше! — пискнул мальчик, и Таня не выдержала:
— Хватит!
Они вздрогнули от ее крика, все трое, и обернулись к ней. Леша что-то загудел, показывая птичку, и засмеялся. Затем сунул ее в рот, дунул — и раздался протяжный свист, вызвавший у него бурную радость.
— Дани-и-ила! — выговорил брат, тыча пальцем в неподвижно стоявшего Прохорова. — Дани-и-ила!
И довольно забил ладонью по земле.
— Зайди в дом, — приказала Прохорову Татьяна и ушла, не глядя на разочарованное лицо сына.
— Дядь Данил, ты еще придешь? — спросил Матвей, цепляя гостя за рукав.
— Само собой. С мамой вот только поговорю — и приду.
Когда Прохоров вошел в комнату, Татьяна стояла, глядя в окно. Он сделал шаг, она обернулась, и Данила отшатнулся — такой яростью горели ее глаза.
— Зачем?! — негромко спросила Таня, едва сдерживаясь. — Зачем ты это делаешь?
— Делаю — что?
— Зачем ты приручаешь их? Зачем это все? Подарки, игры? Что тебе нужно от нас?!
Она говорила по-прежнему тихо, но голос ее звенел от напряжения, и вся она, вцепившаяся побелевшими пальцами в край стола, казалась натянутой до предела, как струна.
Лицо Данилы осталось бесстрастным. Он пожал плечами, насмешливо глядя на нее сверху вниз:
— От тебя мне ничего не нужно.
— Тогда не ходи к нам больше!
— А я не к тебе хожу. Я к ним пришел.
— Не смей! Я тебе запрещаю!"
"Прохоров рассмеялся, запрокинув голову, и белоснежные зубы его блеснули в сумраке комнаты:
— Запрещаешь? Нет, Танюша, ты мне ничего запретить не можешь.
Голос его звучал издевательски, но Татьяна чуть остыла, нахмурилась, не сводя с него темных запавших глаз.
— Попроси, — снова предложил он. — Попробуй! Со мной ведь можно и по-человечески разговаривать. А ты, как меня заметишь, все кричишь: «Ненавижу! Пошел вон!» Может, хватит уже, а? Сама себя заводишь, потом остановиться не можешь.
