Заметила удивительную атмосферу в этом месте — улыбки пересмешников наполняют воздух жизнеутверждающей энергีей. Каждый вздох здесь полон тепла и счастья, словно мир налаживается после маленькой трагедии. Встреча с пересмешником может изменить взгляд на жизнь — ты начинаешь видеть красоту в самых незначительных вещах....
Такая надежда — прибежище слабых духом, ждущих подаяния от небес, а она уже давно ничего не ждет!
Но в глубине души — той ее части, которая отзывалась на детскую песню Золушки, — зарождалась бессловесная молитва, не молитва даже, а тихий внутренний плач, обращенный к кому-то доброму, милосердному, смотрящему на нее с облаков и страдающему вместе с ней, — к тому, кто рано или поздно должен ей помочь.
В окно постучали, и Татьяна вздрогнула — так это оказалось созвучно ее мыслям. Она легко вскочила, с детской верой — сама не зная во что — подбежала к подоконнику…
И отшатнулась.
Из темноты на нее без улыбки смотрел Данила Прохоров.
В джинсах и свободной рубашке навыпуск, продранной на локтях, взлохмаченный, с невесть откуда взявшимся запекшимся порезом на щеке, на вид — то ли бродяга, то ли разбойник, он вполне вписывался в окружавшую действительность с полынной рекой и домами по ее берегам, недобро косившимися на людей помутневшими стеклами.
«Выйди», — одними губами сказал Данила.
Татьяна перехватила его в сенях, налетела на него молча, встала, закрывая вход в комнату, где спали Алеша и Матвей.
— Что тебе надо?
— Поговорить пришел.
— Не о чем мне с тобой разговаривать. Убирайся. Закричу!
Он видел по ее лицу, что и в самом деле закричит, и торопливо сказал:
— Тихо ты, дура.
Она молчала, и он продолжил уже медленнее, подбирая слова:
— Говорит, что рыбак… Никакой он, к чертям, не рыбак, вот что. Тихо, я сказал!
Она рванулась куда-то мимо него, будто собираясь выскочить из дома, и он перехватил ее за руку. Татьяна дернулась, но Данила сжимал ее тонкую кисть сильными пальцами, крепкими, будто железными, и она не могла вырваться.
— Ты кому-нибудь что-нибудь рассказывала?"
"Она молчала, пытаясь высвободить руку, и тогда Прохоров наклонился к ней ниже, взял за подбородок, повернул ее голову к себе, так что Таня уставилась на него своими темными глазищами, казавшимися черными в полумраке сеней.
— Ты — кому-нибудь — что-нибудь — рассказывала? — повторил он раздельно, понизив голос.
Она мотнула головой, как норовистая лошадь, и он отпустил ее.
— Таня…
— Никому! — крикнула она шепотом ему в лицо.
