Вот после ее замужества Марьяна с Полиной и стали настоящими подругами. А несколько месяцев назад у Полины с Климом родился сынок Святослав.
Вершинин слушал ее, объедался пирогом, запивая душистым чаем, сдобренным медом, и словно плыл в пространстве, наполненном уютом, духом домашней доброй выпечки, светлой чистой радостью обыкновенного бытия, в котором и рождается простое счастье…
И неожиданно остро на него снизошло откровение, как открытие, что озаряет ученого в моменты просветления, вводя в измененное состояние сознания, – он вдруг понял, что эта девушка есть то недостающее в его жизни, нечто главное, отсутствие чего он так остро чувствовал в последнее время, но не мог осознать, недоумевая, что так угнетает его и чего ему жизненно не хватает.
Она! Вот она может наполнить смыслом его жизнь, его творчество – его альфа и омега. И лишь она может утолить все его печали и стать тем самым центром мироздания, к которому он всегда будет стремиться, где бы ни находился и что бы с ним ни происходило. Тем светочем, что может озарить его шальную жизнь.
Вершинин даже испугался масштабности и глубине посетившего его откровения и постарался мысленно от него отгородиться, жестко напомнив себе, что такие эмоции – это не его история, быстро приписав все слишком сильным чувствам, что пережил сегодня.
Чувствам, ощущениям и потрясениям.
И, торопливо доев второй кусок пирога, позвал ее спать, просто спать, в смысле «баю-бай» – подальше от непрошеных откровений и необыкновенно чувственного секса, провоцирующего эти откровения.
Вершинин проснулся как-то в один миг в самое раннее еще и не утро даже, а предутро, когда ночная тьма уж отступила и горизонт на востоке просветлел дальним пока еще солнцем, размывшим все вокруг акварельной неопределенностью линий.
Григорий открыл глаза и увидел Марьяну, спящую на боку, лицом к нему. Она разрозовелась во сне, губы припухли от его страстных неосторожных поцелуев, крупный локон волос, закрученный на кончике крутой кудряшкой, лежал у нее на щеке. Вершинин осторожно убрал локон с ее лица, откинув назад, положил ладонь ей на шею под затылком и медленно, еле касаясь, провел рукой вниз по спинке, одновременно отодвигая простынь, прикрывавшую ее наготу, и посмотрел на открывшуюся роскошь ее груди…
И вдруг его пронзило мыслью:
«Моя! Моя девочка!» – так бабахнуло в разум, в кровь, в пах, что вмиг стало жарко.
