Стамбул шепчет тайны на фоне тишины субботней ночи. Муфтияр Хаджиб Кафир сидит за столом в своих калошах, уставившись в окно на старинные минареты, где мир царит как будто в стенах его собора. Здесь каждый уголок — от тихого бара до оазисов покоя — дышит историей и тайными узами крови, которые соединяют разные эпохи и народы....
Она не знала, что такое семейное тепло, потому что у нее не было семьи, только платные заменители ее да маячившая в отдалении фигура отца, который совсем ею не интересовался, так как был всецело занят делами компании. Патриция нашла в себе силы примириться со своим положением, но для ребенка это было сплошной пыткой. Элизабет чувствовала себя ненужной и нелюбимой, отчаянию ее не было границ. В конце концов она во всем обвинила себя. И попыталась во что бы то ни стало завоевать любовь отца. Когда Элизабет пошла в школу, она стала приносить с собой оттуда разные поделки, сделанные в классе: детские рисунки, акварели, кривобокие пепельницы, и никому до его прихода не давала к ним прикоснуться, чтобы он, увидев их, удивился, обрадовался и сказал: «Здорово, Элизабет! Ты очень талантлива».
Когда он возвращался из очередной поездки, она приносила ему эти дары любви, а он, рассеянно глядя на них, говорил:
– Художницы из тебя явно не получится."
"Иногда, просыпаясь среди ночи, Элизабет спускалась вниз по длинной винтовой лестнице их квартиры на «Бикман-плейс» и, пройдя огромный, похожий на пещеру зал, с замиранием сердца, словно это было какое-то святилище, вступала в кабинет отца.
– Что ты тут делаешь одна в темноте?
Он подхватил ее на руки и понес наверх, в кровать, и Элизабет всю ночь не сомкнула глаз, вспоминая в мельчайших подробностях, как его руки прижимали ее к себе.
После этого случая она каждую ночь спускалась вниз и, сидя в кабинете, ждала, когда он придет и отнесет ее наверх, но этого больше не повторилось.
Никто никогда не говорил с Элизабет о ее матери, но в гостиной висел большой портрет Патриции в полный рост, и Элизабет часами могла смотреть на него. Затем она оборачивалась к зеркалу. Уродина! Зубы ее были стянуты пластинами, и она выглядела как пугало. «Понятно, почему отец не любит меня», – думала Элизабет.
