– Что-то случилось?
– Навозные бомбы, профессор Дамблдор, – проскрипел Филч, присаживаясь на краешек гостевого кресла, – в коридоре седьмого этажа. Это всё близнецы Уизли, сэр, я это доподлинно знаю. Миссис Норрис, сэр, никогда не ошибается.
– Полно, Аргус, – отмахнулся Дамблдор, – миссис Норрис, при всём моём к ней уважении, обычная кошка. Пошлите эльфов, и они наведут порядок.
– Надо наказать негодников, сэр, – насупился завхоз. – Не дело спускать такие вещи. Пусть паршивцы сами уберут, это им урок будет. Это они напакостили. Миссис Норрис их почуяла.
– Как славно, что у вас нет кресла в Визенгамоте, – засмеялся Альбус. – Миссис Норрис со своим чутьём заселила бы три Азкабана.
– Славно, сэр, очень славно, – мрачно буркнул Филч, медленно поднялся с места и зашаркал к выходу, – когда у кошки больше мозгов, чем у всего Визенгамота.
Дверь захлопнулась, а Дамблдор мученически застонал и с досадой хлопнул ладонью по столу.
– Вы слышали? – спросил он у пары вычурно украшенных древних вредноскопов. – Ни капли уважения, что за люди?
– Презренный полукровка, – процедил со своего портрета Финеас Найджелус Блэк, – сын висельника. Дерзкий сквиб заслужил знатную порку, но тебе, выкидыш грязной утробы…
Дамблдор взмахнул палочкой, и дракклов портрет заткнулся. Он, единственный среди нескольких десятков портретов усопших директоров Хогвартса, был написан на зачарованном некромантом холсте. Проклятый кусок полотна сохранил отпечаток личности Блэка настолько хорошо, что временами Альбус всерьёз задумывался о поджоге собственного кабинета.
– Ты ещё на мою голову, – пробормотал Дамблдор, – мне и живых слизеринцев хватает, чтобы аппетит себе испортить. Итак, считаем заново. Рейвенкло сходится. Ещё бы. Слизерин сходится. Лаборатория отдельной ведомостью… Так, где ты тут? Годрик, ну и цены! Вроде бы всё в порядке. Гриффиндор… Ох, Минерва, это в скобках было, в скобках! Гриффиндор пересчитываем. Хаффлпафф… Да что ж это, а?! Помона, я тебя прокляну! Остекление теплиц было? Было. А счета где? А счета у нас прошлогодние и почему-то на саженцы! Разорительница!
Директор закряхтел, отпихнул гору пергаментов, сделал себе крепчайшего чёрного чаю и всыпал туда изрядную порцию дорогого тростникового сахара.
Если Минерва просто слегка недолюбливала арифмантику, то в отчётности Помоны Спраут сам директор Гринготтса мог сломать обе ноги. Ни один счёт не соответствовал строкам в сводной ведомости, а в вычисления соваться и вовсе было опасным для жизни. Пенять Помоне на прискорбную небрежность в ведении учётных книг оказалось делом безнадёжным.
– Помилуйте, Альбус, – возмущалась она в ответ на директорские упрёки.