Автор
В зловещей тишине отсутствия света и шторах, темнота навевает страх. Уютный холодок от выключателя лишь немного освещает эту гробовую комнату, заставляя дрожать под потускневшей ртутной лампой. Кровь стынет в жилах, а желание выпить кажется неотвратимым приговором к жизни....
Я говорю своей девочке то, что, наверно, сказал бы не скоро, если бы вообще сказал. Это еще не до конца оформилось в моем сознании, я не до конца понял, что мне вообще свойственно это чувство.
И слова вырываются, никак не в солидарности с головой. Нет, тут другой механизм задействуется.
Я говорю ей, что люблю, просто потому, что не могу по-другому.
Говорю и отключаюсь. Рву тонкую нить ее голоса усилием воли, кровью исходя. Я не хочу думать, что это, возможно, последний наш разговор.
Что, пока я еду к гребанному Уралу, определенно и без вариантов подписавшему себе смертный приговор, вне зависимости от исхода событий, мою девочку могут…
Я не думаю об этом.
Просто потому, что, стоит лишь тени подобных мыслей залететь в мою звенящую от напряжения голову, и сразу теряется где-то в подпространстве рассудительный и жесткий Сандр, а на его месте оказывается безумный зверь, у которого забрать то, что принадлежит ему. То, что для него дороже жизни.
Этот зверь не слышит слов, не видит препятствий.
Грызть надо будет потом.
Когда моя девочка будет в безопасности, надежно упрятана за семью замками. И я буду точно знать, что она — в порядке. Вот тогда можно будет выдохнуть, и, как в каком-то гребанном дешевом фмильме про оборотней, разодрать на груди слабую человеческую оболочку, выпуская на волю свое истинное “Я”. Своего зверя.
Этот город затопит кровью.
И все, от младенцев до беззубых стариков, будут знать, что нельзя трогать то, что принадлежит Симоновым.
Трогать — нельзя!
Смотреть — нельзя!
Думать в эту сторону — тоже нельзя!
Мне глубоко похуй, что будет со мной потом, и вообще — будет ли оно, это “потом”.
Похуй.
Моя девочка должна быть в безопасности.
И все должны накрепко запомнить основные правила жизни: никогда, блять, не трогать то, что принадлежит Симоновым!
Именно это предвкушение расправы и держит меня в тонусе.
Все будет.
Но сначала — жизненно важное.
А потом — удовольствие.
Звонит телефон.
Сурен.
Перекидываю телефон Петровичу, не в силах сейчас связно выражать свои мысли. Вся связность ушла на разговор с Ликой.
— Да, приветствую… — он косится на меня, — он сейчас не может. Да, мы решаем вопрос.
Из трубки доносится матерный рев Сурена, осознавшего, что его дочь все так же в опасности.
