Вальс до востребования трансформирует пространство и время в чудесный сияющий звук, где эмоции переливаются как музыка. Материальный мир уступает место острому ощущению жизни – ясности мышления и взрывной мощи чувств.
Повторив мысленно еще разок все, что она о себе думает, Марианна с предельной осторожностью отперла дверь черного хода, выскользнула на заднюю веранду и так же тихо заперла замок.
Пробежала на цыпочках через двор, как-то особенно пугающий своей таинственностью от ночной темноты, и, чувствуя себя совершеннейшей дурочкой, тихонько отперла калитку и прошмыгнула на улицу, где, поджидая ее, вот уж полчаса как «барражировал» на своей суперколяске у ворот их участка Ян Стаховский, сродни рыцарю на стальном коне, наметившему умыкнуть в ночи свою даму сердца.
Заперев калитку, Марианна рухнула к нему на колени, уткнулась лицом в воротник его куртки и зашлась приступом хохота, сбрасывая напряжение, в котором находилась во время своего побега, смеясь над всей той партизанщиной, что они тут развели, над комичностью самой их тайной встречи и над ними, двумя взрослыми, серьезными людьми, устроившими какой-то водевиль. А Ян, крепко прижимая к себе желанную женщину одной рукой, а второй управляя коляской, поспешил убраться от калитки подальше, чтобы их не засекли и не рассекретили побег.
– Что мы творим? – смеялась Марьяна, оторвавшись от воротника его куртки и пытаясь рассмотреть в темноте выражение его лица. – Это умопомрачение какое-то! Я никогда в жизни не кралась тайком ночью по темному дому и не сбегала на тайные свидания.
– Ну, всегда что-то бывает в первый раз, – легко смеялся в ответ Стаховский, – а начинать когда-то надо.
– Да куда нам еще остроты, – дивилась весело Марьяна, – и так все обжигающе остро, вон даже до потери разума.
– Так романтичней. К тому же, как говорил Жванецкий, «Наша свобода – это то, что мы делаем, когда никто не видит», – продолжал посмеиваться вместе с ней Ян, ощущавший себя бесшабашным и лихим, и спросил: – Ты чувствуешь себя свободной?
– Я чувствую себя глупой девчонкой в тяжелом пубертатном периоде, влюбленной в хулигана, из-за которого она вытворяет черт-те что, – смеялась, теперь уж звонко, без боязни, Марьяна.
– Вот и отлично, – подбодрил ее Ян, – ты ведь никогда не была беззаботной девчонкой, способной на безумные поступки. С малолетства правильная, дисциплинированная и очень ответственная девочка. Так позволь себе быть свободной на всю катушку, сейчас ведь нас точно никто не видит.
