— С каких пор надо докладывать о том, когда уходят и приходят воины племени? — продолжал наступать на него Дайм, вынуждая пятится. — Патруль на воротах стоит только лишь для отражения атаки, но не для того, чтобы препятствовать членам племени.
Со стороны долины уже бежало подкрепление. Двое чуть ближе, и пятеро или шестеро позади них. Если так пойдет и дальше, то ему не добраться до Даймира. Надо прекращать болтовню и прорываться вперед.
— Ты больше не из нашего племени! Ты трусливо сбежал, предал свое племя! Уходи откуда пришел и больше не появляйся на пороге нашей долины! — почувствовав за спиной поддержку, приободрился Римэйн, оскалился, демонстрируя длинные острые клыки, и рассерженно начал бить хвостом по земле.
— Скажи, кто меня остановит? Ты и эта жалкая свора? Тебе не жалко своих воинов? — Дайм опустил голову, прикрываясь рогами, и продолжал уверенно продвигаться вглубь каменного коридора, тесня Римэйна. Дайм знал, что, несмотря на всю свою браваду, Римэйн побаивается его и в открытое противостояние один на один не вступит. Убивать его сейчас не было смысла, ибо он был из тех, кто покорится более сильному.
— Что здесь происходит? Дорогу мне! — раздался приказ, отданный властным женским голосом, от звука которого у Дайма мороз прошел по коже. Римэйн и Искрут со своим подкреплением поспешно отступили, вжимаясь в стены и освобождая узкий проход.
Раздвигая отпрянувших с ее дороги варрэнов, царственной походкой по коридору между скалами шла Варрэн-Лин.
Дайм, подняв голову, взглянул ей в глаза, и все его тело словно налилось свинцом. Мама… Он думал, что готов к этой встрече. Но оказалось, что это не так. Мама… сколько чувств было в этой мысли, пронзившей его сердце, словно острым кинжалом! Задержав дыхание, Дайм напрягся, изо всех сил сдерживая нервную дрожь, прокатившуюся по всему телу.
— Здравствуй сын, — она слегка качнула головой в знак приветствия так, как будто они виделись лишь вчера. — Как давно я тебя не видела! Позволь матери приласкать тебя!
Дайм застыл, не в силах передать ей ни слова, чтобы не высвободить все эмоции, раздирающие его изнутри и рвущиеся наружу. И он не знал, чего хочет в данный момент больше: броситься на нее и сломать ее изящную шею или припасть к ее ногам и долго и горько плакать, как в далеком детстве.
Она шагнула к нему, потянувшись носом, но Дайм стремительно отпрянул, настороженно глядя на нее.
— Ты повзрослел, сынок, — продолжала она нежно, но взгляд оставался колючим. — От тебя пахнет женщиной. Тебя приняли в стаю?
Дайм молчал, внимательно глядя на мать. Он узнавал и не узнавал ее одновременно. Тот же запах, те же глаза теплого оранжевого цвета. В детстве он считал, что нет ничего красивее глаз его матери. И в мире людей он часто видел ее глаза во сне.