И однажды наступает момент, когда вы идете, забыв про костыль. Он с вами, он никуда не исчез, но вы как будто срослись с ним. Конечно, вы никогда не сможете делать многое из того, что делали раньше. Например, бежать по лугу. Или взбираться на крутые холмы. С этим придется смириться. Но вы сможете жить.
– Вы уверены? – прошептала Кэти, вытирая слезы.
– Да, моя милая. Я смогла – и вы сможете. Поверьте мне. В вас много сил. Не торопите себя, и не торопите свою скорбь. Все изменится, Кэти, все изменится.
* * *«Совиные дубы» оказались волшебным местом.
Пускай вокруг не было дубравы, но как зеленела и шептала ранняя листва вязов и тополей! Прозрачный аромат нарциссов наполнял воздух, синие лужицы крокусов и мышиных гиацинтов разливались в саду и перелесках, и повсюду, куда ни кинь взгляд, суетились птицы. В Норфолк пришла весна."
"Вдоль стены, выходившей в сад, Флоренс расставила ящики с тюльпанами. Издалека казалось, будто дом вот-вот охватит пламя. Рыжие, алые, карминные бутоны раскрывались навстречу солнцу, и между ними перемещались шумные шмели.
Эмму Норидж в поместье приняли с большим радушием. Джун, пробыв с ней всего три дня, вынуждена была уехать в силу обстоятельств, и миссис Норидж осталась одна.
Эстер Эббервиль оказалась высокой статной дамой с классически красивыми чертами лица. Она красила волосы и не считала нужным это скрывать, унизывала пальцы перстнями, носила массивные колье-пластроны и чокеры даже днем, а в те дни, когда хотела отдохнуть от обилия украшений, цепляла к платью одну-единственную флорентийскую камею.
При ней состояла камеристка, молодая и молчаливая. Эстер очень ценила ее за умение готовить лосьон, придававший коже изысканную бледность и начисто избавлявший от веснушек, а также за способность идеально замаскировать шиньон в прическе. «Без Рейчел я бы давно облысела и покрылась пятнами, как гиена!» С этими словами миссис Эббервиль затягивалась пахитоской, несмотря на утверждения дамских журналов, что курение вызывает пигментацию.
При этом морщины не заботили миссис Эббервиль ни секунды. «Бог мой, мне пятьдесят четыре года, – говорила она. – Даже если мое лицо станет гладким, как чашка, ни одна собака в округе не даст мне и на день меньше».
Ее муж, священник, волею обстоятельств сменил четыре прихода. Переезжая с ним из графства в графство, Эстер заводила новые знакомства и занималась благотворительностью. Теперь ее корреспонденция каждое утро составляла не меньше пяти писем.
