— «Мне нет дела до этой дуры! Я вообще не Ерофей!».
Однако, голос серого мага и его воля в этот раз оказались недостаточно сильны: руки Ерофея вцепились в горло баронессы Жаровой и сдавили его так, что Леночка смогла издать лишь жалобный хрип. С ее выпученных глаз снова потекли слезы, личико побледнело, а тело обмякло.
С трудом Родерик унял этот ненормальный порыв: отпустил ее и даже пробормотал что-то нечленораздельное, вроде:
— Извини, шлюха… — и направился к входной двери.
Баронесса Жарова, потрясенная и напуганная, села прямо на пол, хрипло дыша и глядя вслед возлюбленному. Останавливать Ерофея она не решилась.
Выйдя из Палат Спасения на Кузнечную, барон Семенов свернул к скверу, что был возле храма Гермеса Первозванного. Место там было тихим и позволяло расслабиться на лавочке в тени лип. Там он собирался немного собраться мыслями и еще раз запустить магические процедуры исцеления. В последнем он нуждался особо: после вспышки гнева из-за встречи с этой дрянью — Жаровой, в голове, да и самом теле обострились какие-то нездоровые процессы.
Он так и сделал, выбрал лавочку в конце аллеи за фонтаном, присел там, закрыл глаза, обратил все внимание в себя, сканируя самые проблемные участки тела, особенно поврежденного от страшного удара мозга. Входя в них вниманием мага и запуская процессы исцеления. Лишь часа через два-три — сколько точно прошло времени обновленный барон не знал — он открыл глаза. Чувствуя себя значительно лучше, обследовал карманы вельветовой куртки и джан. Нашел пачку сигарет и зажигалку, жетон дворянина, какую-то записку, грязный носовой платок и деньги: несколько смятых купюр и немного мелочи. Вытащив из коробочки сигарету, он прикурил, осознавая, что прежде он, как Родерик, не баловался табаком, если не считать первого курса университета. Все-таки привычки тела — сильная штука. Настолько сильная, что Родерик сейчас чувствовал гораздо больше бароном Семеновым. Это несмотря на то, что памяти о прошлом в нем почти не осталось. Вернее, осталось мало воспоминаний, только самые яркие и свежие. Но есть иная память, которая укоренилась в самом теле, его привычках, желаниях и всяких незаметных уму наклонностях. Страшно представить, что было бы, если бы Родерик смог задержать тонкое тело настоящего барона Семенова и вытянуть из него больше ментальности, как это оговаривалось в свитке Эренхумма.
