Автор
Вдова его величества затачивается вокруг тайны правления, которое ушло в прошлое. Здесь свободы нет, и каждый шаг подчинен жесткому этике монаршего трона. Катарина остро чувствует приближение опасности на фоне затихающих солнечных дней, когда светлый цвет застимает черными тучами....
…Вспомнилась старая нянька с ее суеверным страхом перед такими вот зеркалами. Шепоток. Не смотрись, а то откроется тайная дверца и выглянет жених, ликом бел, душой черен. Схватит обеими руками и уволочет…
– Вы красивы, – тень, что поднялась из глубин стекла, заставила Катарину попятиться. – Прошу прощения, если напугал вас.
– Напугали, – не стала лгать она, вдруг поняв, что неимоверно устала от притворства. – И вы мне не нравитесь. Я вас, если подумать, слегка боюсь, а я не хочу бояться своего мужа. Да и вам я не слишком симпатична.
– Это ревность?
– Это факт, – она закуталась в старую шаль, которую обнаружила в глубинах шкафа. – Одно дело – жить с мужчиной, которому ты по сути безразлична. И совсем другое – с мужчиной, который симпатизирует другой.
– Но ему ты по-прежнему безразлична, и в этом аспекте все по-прежнему. В чем разница?
Гевин отражался темным пятном, будто и вправду… а ликом бел, бледен, пожалуй.
– Не знаю, – Катарина попыталась справиться с дрожью. – Наверное, в самоощущениях?
– В самоощущениях я не силен, – согласился Гевин и подал руку.
– А если не желаю?
– Все равно придется."
"В этом и дело. Ему никогда не будут важны ее чувства. Впрочем, разве это что-то новое? Никому и никогда они не были важны. Отец полагал чувства глупостью, которую могут позволить себе юные девы, но никак не те, на чью голову возложен венец. Генрих просто убедил себя, что любая будет счастлива стать его женой и отнюдь не из-за титула и треклятой короны.
И здесь. Она приняла руку. Вдвоем не так страшно.
– А вы в самом деле…
– В большей степени да, – Гевин не спешил, он с легкостью подстроился под ее неторопливый шаг. – В детстве мне были непонятны многие вещи. Слезы, например. Или смех. Или вот еще страх… хотя его удалось почувствовать раньше всего.
А зеркал в коридоре много.
И это странно. Вообще, если подумать, сам этот дом, будто остановившийся в безвременье, в ожидании новых хозяев, странен. Но зеркала – особенно. К чему их выставили в коридор? Кому здесь смотреться? А теперь Катарину не отпускает ощущение, что из зеркал за ней следят, что это не собственное ее отражение скользит из полотна в полотно, но кто-то иной, кто уже пытается примерить ее тело. Ее жизнь.
Страх и вправду сильная эмоция, он почти избавился от прочих.
