Я была семнадцати лет и сказала: "Я хочу увидеть море." Зимой 1946 года, когда январский солнечный свет проникает сквозь ледяные бровки гор, я провела последние дни своей жизни в надежде устроить свой морской побег. Пляж был вымокнутый и запыленный галькой, но за ним кипел сияющий океан - то ли память прошлого, то ли предвестник новых возможностей....
Похоже, «Вдова на выданье» относится к циклу. Ниже — другие найденные книги этой линии.
Пришел Мирон, доложил о пересчете, я рассеянно покивала, потом мы прикидывали, что закупить для кухни. Прасковья вернулась без малого через час, и мне захотелось кинуть в нее чем-нибудь.
— Тебя только за смертью посылать, — застонала я, поднимаясь и даже пошатываясь, — расстегни платье. Я и до ванной не дойду.
Парашка развернула меня спиной к себе и начала расшнуровывать платье. Я чувствовала себя как медуза, которую опустили наконец в воду.
— Что ты так долго? — с наслаждением ныла я. Быть железной леди — бесценно, зато терапевтично по поводу врубить бабью дурь.
— Так, — уклонилась от прямого ответа Прасковья, а у меня сил не было ее трясти. — Пока дворничиху уговорила, а то знаешь, какая она сорока, все-то ей расскажи… Пока комнату отыскали. Вона, где барин с нижнего этажу для лошади сбрую хранил. Ругаться будет завтра барин за сбрую. Два целковых-то взяла с меня за комнату, кровопийца.
Она принялась меня раздевать. Делала она это без деликатности, едва не вывернула мне руки, пихнула в поясницу, чтобы я подалась вперед и ей было сподручнее.
— Зачем ты ее пустила? Леониду?
— И-и, матушка! С вечера тут ходила, дворник все ее со двора гнал, — Парашка разоблачила меня, потеряла ко мне всяческий интерес, расправила платье на спинке стула и прилипла к нему со свечой в руке. — Баба-то она добрая, работящая, норовом вот дрянна. Свистелка, гордячка, барыня сыскалась. Она мне с порога — знаю, кто всех убил.
— Да нет, не зря… — я, как была в исподнем, так и села, зайдет кто — его проблемы. — Добрая, работящая… то хаяла Леонидку почем свет, а то хвалишь?
Сколько бы раз я ни ловила Парашку, смутить я ее не могла.
— Шла бы ты, матушка, спать, — посоветовала она недовольно. — А Леонидка, добра, хороша, а с рылом свиным в калашный ряд лезть негоже. Тебя хватит, страдалицы, тебя от лиха не огородила, за то мне перед Всемогущей отвечать. — Она встала, кряхтя, и уперла руки в бока.
"— Тебя не поймешь, — вздохнула я, поднимаясь, и снова куснула ревность к брату. Парашка и мужа моего ни в грош не ставила, что говорить, но я — женщина, мой брат — мужчина, предполагается, что я со своей долей битой жены могла смириться, а Николай достоин равной партии, не суррогата.
Упрекать Прасковью, что она дитя своего времени, глупо. Все сказали бы мне то же самое, что и она.
