Автор
Зима пришла неуверенно, как вялая танцовщица, и ее каждое движение вызывало опасения: дороги превращались в апельсиновое море, застилавшее шоссе. Ожидание праздников казалось нереальным при столь хмурых погодных новостях. Вдова Мария, одна в республике, чувствовала себя особенно отчаянно....
В горлышках двух выпитых (из четырех) бутылок шампанского торчали пятидесятирублевые бумажки для всеобщего обозрения. Так они терпеливо сидели, как сидят рыбаки на берегу Салацы, закинув донки и поджидая глупого рыбца.
— Пустите! Мне больно!
— Почему сердишься? Чем я тебе не понравился? Пожалуйста, только один бокал за дружбу! Наливай скорее, профессор и доцент! У нас такой обычай…
— Больно же!
В поисках спасения Маргита огляделась по сторонам. Нет, она среди слепых и глухих. Ей стало страшно.
В этот момент рядом возник завзалом Феликс.
— Кто вас впустил? — холодно осведомился он у южан. Те наперебой пустились что-то объяснять ему. Маргита почувствовала, что рука свободна, и тут же убежала. — В таком виде? Здесь не столовка на центральном рынке! — Возражений Феликс не слышал. Короткий взмах официанту: — Подай им счет. И если через пять минут я вас еще увижу здесь, вас увезут. И не на такси и не туда, куда бы вам хотелось. Все!
— А я уж полагал, детка, что ты нашла себе другую компанию, — с улыбкой сказал Сэм, и Маргита не уловила в его словах глубоко скрытой иронии.
— Я бы выпила, — сказала Маргита.
Сэм налил. Коньяк был темный и пахучий.
— Что скажет ваш друг, когда узнает о сегодняшних похождениях своей возлюбленной?
— А я не обязана отчитываться! — бойко ответила Маргита.
Воспоминание вспыхнуло тут же. Наверное, от коньяка, от всего пережитого сегодня, а может быть, потому, что как раз и не хотелось вспоминать последние три года.
…Вот она перед семейным трибуналом. Надо бы заплакать, но слез нет. Но голову повесить надо — это она понимает. Брата с сестрой выгнали во двор, отец тоже с радостью бы дезертировал, но мать приказала ему сидеть.
— Может, ты в положении? — донимает мать.
— Нет.
— Уверена?
Маргита кивает.
— А он сказал своим родителям?
Маргита пожимает своими узенькими плечиками.
— Говори! — кричит мать.
— Не знаю.
— Ведь ему еще отслужить надо! Как ты могла!
А хочет ли мать слышать правду? И может ли она понять, что такое любовь? Или ей приятнее было бы услышать, что парень добился своего силой? Сколько в материном гневе правдивого, а сколько притворного, требуемого окраинной моралью?
— Только еще одиннадцатый класс кончили! Дети еще!
Дальнейшее мама берет на себя.
