В мире, где время не имеет значения, шах оказывается в центре загадочной истории. Его предыстория — лишь легенда, но когда он приходит в страну без временщиков, становится ясно, что это не просто история. Здесь и сейчас переплетаются в тонком сюжете, создавая нереалистичную атмосферу межпространственной драмы....
Закончив предварительную часть, Ирина объявила перерыв, вышла из зала и увидела Гортензию Андреевну, стоявшую у окна. Ноги подкосились от страха, но старушка уже бежала к ней, крича, что ничего страшного не случилось, с детьми и мамой все в порядке.
– Точно? – спросила Ирина помертвевшими губами.
– Точно-точно! Ирочка, не волнуйтесь, ради бога! Я ведь пришла еще до начала заседания, но, предвидя вашу реакцию, решила не заходить в зал.
– Правильно, а то я бы упала в обморок. Но, Гортензия Андреевна, если на даче ничего не случилось, то…
– Зачем я здесь, хотите вы спросить?
– Грубо, но в целом да.
– Объясню. Только нельзя ли нам где-то уединиться?
Ирина задумалась. У заседателей теоретически имелась своя комната, но практически там располагался склад всякого хлама, и по традиции нарзасы, как называли в суде народных заседателей, паслись в кабинетах судей. Формально она имеет полное право вытолкать своих и уединиться с Гортензией Андреевной, но воспринято это будет, прямо скажем, не очень хорошо.
Открыв дверь кабинета для Веры Васильевны и Миши, Ирина повела Гортензию Андреевну подышать воздухом на набережную.
– Когда я сказала вам, что не вижу ничего подозрительного, я не лгала, – вздохнула учительница, – в тот момент мне действительно все казалось предельно ясным, но вы, Ирочка, слава богу, пока не знаете, на что способна стариковская бессонница.
От чугунной решетки набережной пахло пылью и теплом, солнце бликовало на черной воде, свежий ветерок обдувал лицо, и совсем не хотелось думать о старости и смерти.
– В ночной тишине я еще раз перебрала известные мне обстоятельства этого дела, и вот что меня насторожило, – продолжала Гортензия Андреевна. – Наверняка существует какое-то простое и разумное объяснение, настолько очевидное, что товарищ Дубов не счел нужным указывать его в своих записках, но, исходя из той информации, которой располагаю я, непонятно, почему ваш Кольцов выдал не все тела.
Ирина пожала плечами:
– Мало ли какие идеи возникли в его больной голове. Маньяки ведь народ хитрый, но не умный. Нет, бывают исключения, конечно, но не в этот раз. Думал, что в последний момент получится выторговать себе жизнь в обмен на тела, или хотел отказаться от своего признания…
– Но не отказался? – хищно перебила Гортензия Андреевна.
– Нет.
– И даже после приговора не выдал, где тела?
– Нет, не выдал.
