Подталкиваю Женьку к кровати. Забираюсь сверху, накрывая своим огромным телом её – маленькое и хрупкое. Этот контраст уже не в первый раз сводит меня с ума. Наши пропорции во всём несопоставимы. Во всём, кроме силы духа. И масштаба личности. Тут я ей, боюсь, даже уступить."
"Ох, как же меня кроет… Веду дрожащими пальцами по бороздке между ягодиц. Ниже… Женька позволяет мне всё, и эта отзывчивость, это доверие взрывают голову. Не то что бы я думал, что между нами могут возникнуть какие-то идиотские табу… Я настолько её люблю, настолько перед ней благоговею, что… не знаю.
Им просто нет места. Останавливает только осознание того, что некоторые моменты требуют большей подготовки. А на неё сейчас у меня просто нет сил. Поэтому я опускаюсь чуть ниже и погружаюсь в Женьку уже проверенным безболезненным способом. Нам обоим хватает пары минут, чтобы забиться в судорогах мощнейшего оргазма. Наваливаюсь на неё сверху, машинально подаваясь бёдрами снова и снова. Женька смеётся:
– Ты меня задушишь…
Откуда-то нахожу в себе силы.
Приподнимаюсь, опираясь на локоть, и принимаюсь слизывать языком покрывающую её спину испарину. Поверить не могу, что скоро я смогу быть с ней столько, сколько будет душе угодно.
Женькин телефон звонит, когда я завожусь по второму кругу.
– Погоди, – смеётся она. – Дай хоть посмотрю, кто звонит…
– Забей.
– Не могу. Я же мать…
Мать, да. Мать моего ребёнка. Моя женщина.
– Только быстро.
– А… Это Дорошев. Да, Серёж… Как – забрали? Кто?! – Женька откатывается в сторону и подрывается с кровати прежде, чем я успеваю перехватить её руку.
– Какой, мать его, дедушка? Воскресенский? Какого чёрта? Он никогда Нино прежде не забирал. Дай, пожалуйста, трубку Ирине Васильевне!
Я всё же нагоняю Женьку где-то посреди этого испуганного диалога. Обнимаю, заставив остановиться. Прижимаю к груди и заставляю посмотреть на себя.
– Что случилось? – спрашиваю, хотя в глубине души и так прекрасно всё понимаю.
– Воскресенский забрал Нино из студии…
– Что ты делаешь?
– Звоню ему!
– Постой.
Не надо… Прежде нужно всё хорошенько обдумать. Я так понимаю, что раньше он ничего подобного не делал? – мои мысли скачут, тревога растёт, ширится в груди, едва не ломая ребра.
– Нет, конечно! Почему, по-твоему, я так напугана?!
– Погоди… Дай сообразить. – Я с остервенением тру лицо в попытке понять, где тонкое всё же прорвалось. Мысли, рождающиеся в голове, одна другой хуже. Я не хочу верить, что произошедшее нынче – театр, призванный усыпить мою бдительность.
