Как только вцеплюсь ему в хвост, сразу отправлю к вам посыльного.
— Отлично, вы даже не представляете себе, как я доволен вашим усердием. Отыщите мне его, и как можно скорее. Да, и вот еще.
Филин заерзал на стуле и неожиданно залпом опустошил свой стакан.
— А, так вас еще что-то интересует?
— Вы знакомы с неким господином по имени Пиданса де Меробер?
На лице Ретифа отразилась сложная гамма чувств, быстро сменившаяся сумрачным унынием.
— А почему бы мне и не быть с ним знакомым?
— Отвечайте на мой вопрос.
— Я слышал о нем, как и все.
— О, вы — не все.
— А что я еще должен сказать?
— Вы это знаете лучше, чем я. Неужели вы считаете полицейских такими тупицами? Не забывайте, дражайший Ретиф, вам платят еще и за то, чтобы вы ценили нашу полицию.
И он принялся внимательно листать чистые листы своей записной книжечки.
— Что вы хотите этим сказать?
— Что у меня здесь собраны все сведения, точные и обстоятельные, касающиеся весьма тесных отношений между вами и королевским цензором.
— Возможно, я и встречался с ним по поводу своих сочинений.
— Вот, мы уже выбрались на торную дорогу, осталось только избежать ненужных ухабов. Что вы можете мне о нем сказать?
— Он очень образован.
— Иначе он вряд ли смог бы исполнять свою должность. Еще.
— Больше ничего.
— Ах, Ретиф, Ретиф, господин де ла Бретон… Старый приятель! В вашем положении я бы постарался как можно полнее удовлетворить мое любопытство во всем, что касается тщательно скрываемых мерзостей, осуждаемых цензурой как церковной, так и светской.
— Я не могу выдумывать факты даже ради вашего удовольствия, а подлинными сведениями я не располагаю.
— Хорошо, тогда давайте сосредоточимся. Не скромничайте, вы же настоящий Асмодей, хромой бес, что поднимает крыши парижских домов, кому известна личная жизнь едва ли всех горожан, чей коварный взор проникает повсюду! И вы хотите мне сказать, что вам, знающему все о последнем нищем, ничего не известно о Пиданса? Кому вы эти сказки рассказываете? Неужели чтобы убедить вас, придется занести над вами руку, которая столько лет вас защищала, и я бы даже сказал, кормила?
Николя сознавал, что не имеет возможности проверить точность рассказов Ретифа, однако надеялся, что, несмотря на всю свою изворотливость, отягощенный многими слабостями писатель не сумеет долго сопротивляться. К несчастью, из сбивчивых ретифовых речей он вряд ли сумеет выделить главное и — что еще печальнее — не поймет, о чем тот умолчит. Впрочем, Ретиф пока еще хранил молчание, и Николя решил выдвинуть последний аргумент.
— Как поживают ваши дочери, господин Ретиф? А их мамаши?
— О чем это вы?"
"— Всего лишь вопрос вежливости. Вы прекрасно знаете, какие ходят слухи и как часто они подтверждаются вашими собственными похвалами пороку.