Ответив на вопросы, мы прощаемся со Смирновым, и он многозначительно обещает ещё поговорить со мной. Нас сажают в машину и отвозят в гостиницу. В номере порядок, горничная всё прибрала. Спасибо ей большое. Ира сразу идёт в душ, а я заказываю в номер еду и звоню Маркуссу. Мы договариваемся вместе поужинать.
Еду приносят быстро и комната сразу наполняется неодолимыми, соблазнительными запахами. Из ванной выходит Ирина, замотанная в полотенце. Мокрая, босая, волнующая.
— Что сначала, за стол или в постель? — с улыбкой спрашиваю я.
— Сначала, — отвечает Новицкая, превращаясь в обворожительную, но злобную ламию, — ты объяснишь мне, что за херня здесь происходит. Ты что кагэбэшник? Или может быть мильтон? Почему ты постоянно куда-то вляпываешься? Что это за бл**ство, Брагин? Штирлиц, твою мать, малолетний!
Мне становится смешно. Во-первых, «мильтон», откуда она выкопала это древнее замшелое словечко? Во-вторых, она очаровательно злится, по-домашнему, будто жена, отчитывающая накуролесившего давеча мужа.
— Я не могу тебе всего рассказать, родная, — едва сдерживаят смех, заявляю я. — Я дал подписку о неразглашении. Но поверь, всё, что я делаю, я делаю во благо нашей великой Родины.
— Да ну тебя, паяц, — устало машет она рукой и набрасывается на латышский свекольник, а потом и бигос с котлетками, большой картофелиной, сваренной в мундире и сметаной.
— Всё, — говорит она, насытившись. — Теперь уходи. Я спать буду. Ты тоже пойди к себе, поспи.
Она сбрасывает полотенце и предстаёт чудесной нимфой, восхитительной и неприступной Афродитой.
«Не вздумай!» — предупреждает её взгляд.
Она грациозно изгибается и, чуть помедлив, ныряет под одеяло. Разумеется, это специально, чтобы подразнить. Но ничего, я выдержу, смотри только сама не пожалей. Чем дольше я жду, тем больше во мне накапливается сил.
Я не иду спать. Отправляюсь бродить по улицам вокруг гостиницы. Я здесь лет тридцать не был. Дохожу по Ленина до республиканского КГБ и поворачиваю направо, на улицу Фридриха Энгельса.
Тут повсюду югендстиль, модерн девятнадцатого века. Башенки и лепнина, витиеватые орнаменты, скульптуры, каменные головы, растительные мотивы, причудливые окна… Но царит здесь не музейное благоговение, а повседневная обыденность, немного обветшалая и запылённая.
Я прохожу два небольших квартала и останавливаюсь перед домом, который хорошо мне знаком. Здесь живёт родной брат моей бабушки. Вон его окна, на четвёртом этаже. Отопление печное, вода в доме только холодная.
