Я подошел к старшему носильщику, который показался мне весьма смышленым малым, и без труда завел с ним разговор на интересующую меня тему.
– Просто позор! Куда смотрит полиция? – с готовностью подхватил он. – Разбойники и убийцы безнаказанно разгуливают по городу.
Тут я намекнул ему, что, возможно, убийцы мосье Рено уехали ночным поездом. Однако он весьма решительно отверг мое предположение. Он наверняка заметил бы двух иностранцев, у него нет ни малейших сомнений на этот счет. Ночным поездом уехало не более двадцати человек, и иностранцы, конечно же, сразу бросились бы ему в глаза.
Не знаю, почему вдруг эта мысль взбрела мне в голову, – вероятно, виною тому была глубокая обеспокоенность, все время прорывавшаяся в тоне Марты Добрэй, – только я неожиданно для самого себя спросил:
– А молодой мосье Рено, он ведь тоже уехал этим поездом?
– Да что вы, мосье! Зачем же ему уезжать, если он всего полчаса как приехал. Делать ему нечего, что ли?
Я тупо уставился на него – что такое он говорит? Потом до меня дошло.
– Стало быть, – сказал я, чувствуя, как у меня забилось сердце, – мосье Жак Рено этой ночью приехал в Мерлинвиль?
– Ну да, мосье. Последним поездом, прибывающим сюда в одиннадцать сорок.
У меня голова пошла кругом. Так вот, значит, в чем причина мучительного беспокойства, которое снедало Марту Добрэй. В ночь убийства Жак Рено был в Мерлинвиле. Но почему он не сказал об этом? Почему хотел убедить нас, что был в Шербуре? Я вспоминал его открытое мальчишеское лицо и не мог заставить себя поверить, что он как-то замешан в преступлении. И все же почему он умолчал о столь важном обстоятельстве? Ясно одно – Марта все знает. И она, конечно, тревожилась. Мне припомнилось, с каким жадным нетерпением спрашивала она Пуаро, подозревает ли он кого-нибудь.
Тут мои размышления были прерваны – приближался парижский поезд, еще минута, и мой друг радостно приветствовал меня. Пуаро прямо сиял, излучая довольство и благодушие. Он шумно поздоровался со мной и, выказав полное пренебрежение к моей английской сдержанности, порывисто заключил меня в объятия.