– Благодарю, монсеньор, – еще не ставший красавцем пухленький мальчик смотрит на старшего брата, – но это будет несправедливо.
– Напротив, – не соглашается тот, – это будет воплощением справедливости. Граф Васспард, вас не затруднит передать шоколад графу Гирке?
– Нет, но лучше я отдам Питеру свой.
– Вы успели слишком много отпить. Ничего страшного, я подожду, когда будет готова новая порция.
– А пока, – смеется Арно, – мы разделим мою.
– Питер, – Клаус протягивает брату лилового спрута на блюдце. Чудесная все же работа! – Бери, что же ты.
– Благодарю.
Детские пальцы сжимаются вокруг ручки-щупальца и отдергиваются, словно та ожила и стала жгучей, рядом с первой лужицей возникает вторая, побольше – Валентин в самом деле не пил. Он мог просто поделиться с братом, с братом, который опять пытался убить.
– Питер, да что с тобой такое? – Клаус еще ничего не понимает, Арно тоже, ведь змей надо искать в Борне.
– Мне было горячо, – принимается объяснять Питер, – так получилось. Сударыня, прошу принять мои извинения.
– Право, не стоит. Мы сделаем вот что! Перейдем в гостиную, и я закажу новую порцию, уже в моих чашках. Эти прелестны, но у них не слишком удобные ручки. На моей оказалось что-то вроде шипа.
– Прекрасная мысль, – Валентин в знак благодарности слегка наклоняет голову, – Арно, когда ты допьешь, тебя не затруднит отдать соответствующие распоряжения лично? Боюсь, ваш кудесник, сударыня, не будучи должным образом подготовлен, при виде загубленного шоколада лишится чувств.
– Мне очень жаль, – теперь Питер смотрит на нее. Светлые, почти серебристые глаза обещают стать такими же, как у Валентина. – Я не хотел и умоляю о прощении.
– Пара чашек шоколада не повод для достойных Дидериха терзаний. Как говорил соберано Алваро, все, что можно купить за золото, дешевле слез и крови. На кэналлийском это звучит красивей, но, боюсь, в этом случае меня поймет лишь мой сын.
– Вы правы, сударыня, – подтверждает Придд, – но я намерен исправить это упущение и хотел бы начать с упомянутой вами фразы.
– Почему нет? – Она права, как ни жутко, она права, а поэтому…
В кромешной тишине кэналлийская фраза звенит, будто гитару обронили, она длинней максимы соберано раза в два, но «спруты» не поймут. Арно ставит чашку на блюдце, фарфор глухо стукает о фарфор.
– Я пошел распоряжаться, – объявляет он со смешком, – кстати, по-кэналлийски это будет «эндьенго»."
"Сын понял, и это сейчас главное. Понимает ли Валентин? Если нет, он еще лучше, чем о нем думают.