Фигня это всё, Ветер… Пустил бы. Ещё сам просил бы… Только бы всё хорошо было.
Ветров слушал, не перебивая, но воображение тут же рисовало Катю на месте Аллочки. Внутренности в узел закручивало.
На табуретке рядом тихо сидела тётя Валя. Обычно хлопотливая и шумная, она не проронила ни слова, пока сын рассказывал.
— Вот этот доктор мне велел читать стихи. Мне! Стихи! Я, блин, последнее стихотворение, которое выучил, это "Белеет парус одинокий". Тогда, помнишь, на конкурс чтецов надо было? А я вам с Захаром проиграл желание. И вы, черти, меня на этот конкурс. Позор такой! — Да, ладно, всё ж хорошо было. Мы вообще хотели, чтобы ты на полонез вышел с дочкой Медведчука. Так что, это ещё версия лайт. — С этой жопастой? Ветер, серьёзно? — Не отвлекайся! Так что там с доктором и стихами? — Ну вот, значит, я как дебил стою рядом с Алусей. Она стонет. А я стих читаю. А доктор мне говорит, чтобы я громче читал и с выражением. — А ты? — не выдержала тётя Вера. — А я, мам, начал громче. А оно короткое. Доктор говорит, давай ещё раз. И я читал. — Сколько раз? — уже давился от хохота Ветров. — Семь! Хватит ржать, Ветер! Семь долбаных раз. Я ж не могу признаться, что других стихов не знаю. — Как, сыночек? А "Я помню чудное мгновенье.."? — Мам, я там забыл, как меня зовут. Не то что Пушкина. Доктор ржёт. Алуська хихикает уже. Акушерка старается не хохотать. А я, клоун, их значит развлекаю. Но смотрю, Алусе не так больно. Я б читал, сколько надо. И тут они говорят: "Пошли рожать". А я не понял, а до этого это что было такое? Пошли в другое помещение. Там мне уже не до стихов было. Я чуть лёгкие не порвал, когда мы дышали, как нам велели. И тут доктор говорит: "Вы, папа, смотрю, Михаила Юрьевича очень любите. Он, кстати, мой тёзка. Я тоже Михаил Юрьевич." И вот прям в этот момент нам сына показывают. Смотрю, глазами хлопаю. Медсестра уже ко мне с нашатырем стала подкрадываться. У них там слабосильные папаши, оказывается, в обмороки валятся.
— Наш то самый лучший, да, сыночек? — тётя Валя не сводила глаз с первой фотографии внука, — Вот отец, жаль, не дожил. — Про отца, мам…. У меня в тот момент в голове голос его звучал, вот будто он рядом: "Юрий, ты мужик, а не тряпка". Он, помнишь, всегда так говорил, когда я тут сопли распускал. — Он очень тобой гордился, — утерла слезы Юрина мама. — Ну вот… Я и подумал. Вернее, Алуся сказала: "Может, Михаилом?". Мы ж всё выбрать не могли. Решили, посмотрим на ребёнка и решим. Так что решили. Михаил Юрьевич Бодровский. — Отлично звучит! За наследника твоего, брат!
Катя почувствовала, как руки Вадима подхватили её и понесли куда-то. Утром она очнулась в кольце его рук, крепко прижатая спиной к животу Вадима. Рассказ Юрки про роды сильно впечатлил. Так, что заныло всё внутри. Это она ещё Аллочкину версию не слышала.