В холодных ветрах зимы, Алейна узнаёт о приближении опасности: знамена леди Уэйнвуд показывают её близкую соседку и кузена. Власть и тревога скрываются за снежными шарами, а сердца переполнены молчаливыми мыслями о предстоящей битве.
Мокроголовый просыпался от какого-то сна и видел, что над ним стоит брат с фонарем в руке. Однажды на борту «Молчаливой» тот повесил фонарь на брус и налил им обоим по чаше вина.
— Выпьем, брат, — сказал он.
Той ночью на Вороньем Глазе были рубаха из железных чешуек и плащ из кроваво-красного шелка. Нашлепка на глазу из красной кожи, губы синие.
— Почему я здесь? — прохрипел ему Эйрон Мокроголовый. Губы у него запеклись, голос осип. — Куда плывем?
— На юг. Воевать. Грабить. За драконами.
«Безумие».
— Мое место на островах.
— Твое место будет там, где я скажу. Я твой король.
— Чего ты от меня хочешь?
— А что у тебя есть такого, чего у меня раньше не было? — улыбнулся Эурон. — Я оставил острова старому Эрику Айронмейкеру, а верности ради отдал ему руку нашей милой Аши. Вот чего я тебе не позволю, так это проповедовать против моей власти — оттого и взял с собой.
— Отпусти меня. Так повелевает бог.
— Пей. Так повелевает король.
Вороний Глаз ухватил жреца за спутанные черные волосы, оттянул ему голову назад и приставил к губам винную чашу — но то, что текло Эйрону в глотку, не было вином.
— Пей, жрец. Глотай. Вино колдунов слаще вашей морской воды, в нем больше истины, чем во всех богах на свете.
— Будь ты проклят, — сказал Мокроголовый, когда чаша опустела.
Жидкость стекала к него по подбородку и в длинную бороду.
— Кабы я оставлял себе каждый проклинавший меня язык — хватило бы языков на плащ.
Эйрон Мокроголовый отхаркнулся и плюнул. Плевок угодил брату в щеку и повис там — сине-черный, блестящий. Вороний Глаз смахнул его с лица указательным пальцем, а затем облизнул палец дочиста.
— Твой бог тебя простит за сегодняшнее. Какой-нибудь бог, по крайней мере.
А потом Мокроголовый спал, обвиснув на цепях, и слышался ему скрип ржавых петель.
— Урри, — вскрикнул он.
«Нет здесь ни петель, ни двери, ни Урри». Брат его Урригон давно мертв — нет, вот же он, стоит рядом. Одна рука почернела и распухла, кишит червями, но это все еще Урри. Все еще мальчик, не старше, чем в день смерти.
— Знаешь, что ждет тебя на дне морском, брат?
— Утонувший Бог, — сказал Мокроголовый, — в подводных чертогах.
Урри покачал головой.
— Черви. Тебя ждут черви, Эйрон.
