Витязь 2 предлагает глубокий философский посыл и захватывающую историю о взглядах, принадлежности и стремлении к свободе. Здесь вы найдете драму, мистику и глубокую психологическую сущность персонажей, созданных в атмосфере мрачных таинственных событий и умопомешательства....
— У вас нет повода обвинить меня в нечестной игре. У меня есть.
— А вот это было дерзко, юноша. — Во взгляде князя блеснула сталь.
— Мне терять нечего, ваша светлость. Либо выживу, либо сдохну.
— Резонно. Еремей. — Повысил он голос.
— Да, ваша светлость. — Тут же появился в дверях дьяк старого князя.
— Немедля вызови ко мне Рыкова. И прикажи подать чаю.
— Если можно кофе. — Попросил я.
А что такого? Наглеть так наглеть. Хуже точно уже не будет.
— Чаю и кофе. — Хмыкнув уточнил старик.
— Слушаюсь. — Обозначил поклон дьяк и вышел из кабинета.
В полном молчании мы успели выпить по чашке, когда дверь отворилась и в кабинете появился худощавый мужчина средних лет. Я узнал его сразу же. Разумеется во всех случаях он прибегал к гриму. Но ни один грим не сумеет замаскировать глаза, которые зеркало души. А я их рассмотрел хорошо, когда раз за разом применял предвидение во время покушения у матушкиного дома. Иное дело, что это не та примета, которую можно указать в розыскных листах.
— Ваша светлость. — Поклонился он хозяину кабинета.
— Афанасий Петрович, сей молодой человек желает закрыть с вами вопрос поединком. При этом не возражает если вы используете зелья усиления ловкости и быстроты.
— Учитывая его способность, вполне справедливо, но его практический опыт владения клинком несопоставим с моим. — Не моргнув глазом, ответил гость.
— Он это понимает. — Хмыкнул князь.
— В таком случае, я готов. Признаться мне надоело из-за него терять своих помощников.
М-да. Что там говорят про дворянскую честь, благородство и тому подобную дребедень? Вот смотрю я на эту парочку, и понимаю, что благородство не в происхождении и не в образованности, а в людях. В этих нет ничего кроме дерьма. Как и во многих других дворянах. Есть конечно же и иные, и их большинство, но они заперты в рамки условностей созданных меньшинством для более ловкого манипулирования. Вот и я вынужден подстраиваться под укоренившиеся правила.
— Никита Григорьевич? — посмотрел на меня старый князь.
— Хотелось бы всё же поговорить наедине. — Не стал я откровенничать при убийце.
— Как скажете. Афанасий Петрович, не обождёте ли в приёмной.
— Разумеется, ваша светлость.
— Кто именно нанёс удар Михаилу я не знаю. Но это ведь и неважно, у оружия нет имени. Главное, кто его направляет. И это рука князя Зарецкого Игоря Всеволодовича.
— М-да-а, не ожида-ал.
