В бывшем подвале с черным ходом и мутными лампочками открывается необычный мир — холодные утром минералки и умудренная старая собачка Сашка, который всегда знает правду. Здесь каждый день полон загадок и неожиданных открытий.
Я-то сама другой стать не могу, так при чем здесь жизнь и стоит ли в ней чего-то менять?
– Логично, – кивнул Саша, садясь рядом. – Пьешь по-прежнему?
Я зло фыркнула:
– С этим пороком завязала. Посмотри, как распрекрасно я выгляжу.
– Ты и год назад выглядела неплохо.
– Я закодировалась.
– Помогает?
– Еще бы.
– Что ж, это хорошая новость. Теперь давай плохую. Что за дерьмо у вас здесь происходит?
Само собой, я ждала этого вопроса, и удивляться не стоило, и уж тем более не стоило заходиться от тоски и отчаяния, но все же было больно.
– Так ты поэтому приехал?
Он взглянул так, точно я сморозила страшную глупость, давая понять, что тут двух мнений быть не может. С какой еще стати ему сюда являться? Только по велению хозяев. Когда он вот так смотрел, становилось не по себе, потому что понятно: чужая жизнь для него не дороже копейки. Впрочем, и свою он не очень ценил, если не врал, конечно."
"Будь я умной, то, не давая волю лицевым мышцам, спокойно бы приступила к изложению наших дел. Но, видно, кое-какие мыслишки насчет того, что Лукьянов как-то выделял меня из толпы сограждан и даже испытывал ко мне некие чувства, не скажу серьезные или большие, а просто вспоминал иногда, что есть, мол, такой человечек, мешали мне, словом, я повела себя как идиотка, и не просто идиотка, а влюбленная.
Лукьянов устроился в кресле, выпил кофе, косясь на меня, и вдруг спросил:
– Ты все еще меня любишь?
– В горизонтальном положении гораздо больше.
– Ну, наконец-то ты начала острить. Признаться, тебе это никогда не удавалось. Но так ты по крайней мере похожа на саму себя: стервозную бабу, которая мало что чувствует, но которая почему-то решила, что ей это необходимо.
Можно было опять засмеяться или заплакать от обиды. Пожалуй, все-таки заплакать, то есть зареветь, горько, с причитанием.
