Я всхлипнула раз, другой, пока, наконец, не разрыдалась окончательно и с готовностью. Оплакивая свою порушенную жизнь, свой маленький, такой милый, такой уютный мирок, который просто в одно мгновение размело ветром.
Занятая своими переживаниями, я не сразу поняла, что Розгин отошел от окна и теперь утешает меня.
Неловко и неумело. Обнимает, осторожно привлекая мою голову к груди и поглаживая по плечу. И даже что-то там бормочет утешительное.
И я, с такой готовностью принимаю его утешения, утыкаюсь в черную майку, пачкаю ее слезами.
От него пахнет сигаретами. Сильно. Очень. И запах почему-то приятный. Хотя, Розгин курит крепкие дешевые сигареты, и они , однозначно, не могут приятно пахнуть. Но мне нравится.
От него пахнет им самим, крепким, физически крепким мужчиной, и этот запах тоже мне кажется приятным. Хочется просто уткнуться и дышать, напитываясь его силой и уверенностью.
От него пахнет кровью. Свежей. Несильно, но именно эта тонкая нота железа останавливает мою истерику.
Я успокаиваюсь и только уныло шмыгаю заложенным носом, пытаясь рваными вдохами восстановить дыхание.
Розгин обнимал крепко, держал двумя руками. И это начало навевать не самые приятные, но определенно будоражащие воспоминания.
Я попыталась отстраниться.
Сначала осторожно, потом уже с усилием.
Железные руки не поддались.
Мне стало страшно, опять.
Мы одни здесь, в его квартире, в самом неприятном и криминальном районе города.
Я не дозвонилась до Варвары Петровны, не сообщила ей о произошедшем.
Никто не знает, где я и с кем я.
Никто не будет меня искать.
Он уже целовал меня насильно.
Нет никаких гарантий, что он не сделает этого снова. Нет никаких гарантий, что он не захочет большего.
Я ему не смогу помешать."
"О чем я думала, когда ехала с убийцей двоих человек к нему домой?
Ночные размышления.
Отпускать ее было тяжело.
Физически.
Руки не разжимались.
Розгин прислушивался к себе, соображал. Правда, соображал.
Но вот рук разжать не мог. Все понимал.
Пугает. Утешитель херов. Один раз уже напугал. Тоже еле отпустил.
Но, вообще, сама виновата. Княгиня, бля.
Слишком уютно ее держать, правильно как-то. Он вообще не помнил, когда в последний раз вот так держал женщину. Мягкую, беззащитную, плачущую.
Все эти сопли, весь этот бред… Ну не для него это. Не для него!
И женские слезы давно уже не трогают.
Но ее тянуло утешить. Укрыть от всех проблем, спасти.
