Вышедший на пенсию хирург-травматолог неожиданно погибает при загадочных обстоятельствах. Его сознание переносится в далёкое прошлое, вселяясь в тело одного из самых таинственных героев древнерусских летописей. Теперь герою предстоит разгадать тайну собственной личности и выжить в суровом...
— Что это такое? — уточнил степной вождь про значение незнакомого слова.
— Если проще говорить — живая нить. Она сама исчезает в ране. Помнишь отару, что твои люди пригнали по осени? — Чародей дождался утвердительного кивка и продолжил. — У одной из белых овец я взял нужные ткани из внутренностей. Вымочил их в крепком настое белой золы. Очистил скребком до нужного качества. Спрял нити, которые потом нужное время продержал в уксусе и том живом огне, из которого монахи навострились такие вкусные настойки делать. Потом прожёг в специальном чане, где горячий воздух не пересушил нити, но сделал их безопасными и пригодными для использования.
Шарукан слушал очень внимательно, иногда кивая. А я будто заново пережил всю эту мороку с кетгутом и ещё раз порадовался от всей души, что делали мы всё вместе с Феодосием, и теперь за производство шовного материала отвечали уже монахи. Я и первый-то опыт еле пережил. Даже мои, натренированные, казалось бы, за долгую первую жизнь, терпение и мелкая моторика начинали сбоить. Но результат порадовал — швы и впрямь рассасывались, и следы оставляли не в пример лучше, чем после шёлка. Феодосий испросил разрешения на производство кетгута в промышленных масштабах и получил его. В обмен на обещание всю торговлю вести строго через Глеба. Тут уж князь понимал больше моего, я и не лез.
— Ты великий лекарь, мудрец и чародей, — подумав, резюмировал хан. И, поскольку прозвучало это как тост, а Домна как раз наполнила нам маленькие, на один глото́к, ку́бочки-лафитнички, мы сразу и выпили.
И лишь под самый вечер, когда налюбовались крошечным чёрно-буро-серебристым меховым конвертиком-коконом для новорожденного, что нашёлся на дне чудесного сундука, Дарёнка в ложнице примеряла, красуясь перед мужем, волшебную шубу на голое тело, а Рогволд крепко спал, в дверь поскреблись.
— Кто? — спокойный и расслабленный голос полуголого Чародея никак не вязался с тем, как он неслышно вмиг переставил жену подальше от входа, а сам наоборот замер так, чтобы удару правой в дверном проёме ничего не помешало. Выросший же словно сам собой в руке отцов меч на голос вполне походил. Предельным, смертельным, пока выжидавшим спокойствием.
— Я, Слав, — раздался тихий полушёпот-полусвист Рыси. Такой и с двух шагов не услышишь.
Дверь открылась бесшумно, так, как умела только в крепких руках нетопырей.
