Про плюгавого перекошенного на́ сторону толмача Гнат шепнул, что за того поручились лично Шило и сам Звон. Это, конечно, накладывало некоторые ограничения, скажем так, по допуску к определённым темам обсуждения, но в целом мешало не очень сильно. То же, как влились в беседы остальные иберийцы, позволяло надеяться, что совсем скоро для перевода можно будет привлекать кого-то из них.
Об этом неожиданном эффекте «всеславовки» и её прототипов из моего времени я знал не только по тому фильму, в котором егерь внезапно для себя освоил финский язык.
На одном мероприятии, помнится, разговорились мы с французским коллегой. Тогда, на заре девяностых, ошалелый от демократии и гласности народ по-прежнему бросался на всё импортное и к интуристам имел какой-то священный пиетет. Мы же обсуждали литературу — собеседник оказался знатоком Дюма и земляком Буссенара, которого я любил с детства. Один из представителей организаторов, молодой парень-хирург, всё пытался влезть в беседу, норовя увести её в так интересовавшую его пластическую хирургию и успехи в ней зарубежных коллег.
Он откуда-то прознал про маммопластику и липосакции и собирался сказочно разбогатеть на неуверенных в себе мужчинах и женщинах. Я тогда был твёрдо уверен, что ни одна баба в здравом уме не ляжет под нож, чтоб вшить себе инородное тело для того, чтобы больше нравиться себе самой или своему мужику. Да, тогда я здорово ошибся. Но хохма была в том, что на определённом этапе общения, щедро подогреваемого импортным же «Наполеоном», как по мне, так редкой гадостью, что нашему «Дви́ну» не годилась и в подмётки, граждане России и Франции начали вполне сносно понимать друг друга.
Правда, на утро следующего дня оба не помнили ни этого лингвистического казуса, ни того, что с таким жаром, перебивая один другого, обсуждали вечером. А Игорёк стал очень известным и богатым человеком, и даже один раз пригласил меня работать в своей клинике. Но убеждать несчастных женщин в том, что у них всё тут же наладится, стоит только перекроить нос, скулы, или запихать в грудь две силиконовых медузы, было не по мне.
"
"А пока наши с Арчилом будущие переводчики набирались опыта, вокабуляра и настоек, мы работали с тем, что было. Платон, как представился, смущаясь, субтильный языковед, после пары-тройки лафитничков освоился и разговор пошёл бодрее. Но началось всё не со словесности, а с живописи. Ну, или графики. Да, скорее графики, потому что на художественное искусство наши почеркушки по карте никак не тянули.
