Бывший хирург-травматолог оказывается в теле Всеслава Чародея, легендарного князя Полоцкого. Воссоздав медицинские инструменты и объединив знания древних целителей, герой старается спасать жизни. Но войны, интриги и магические силы угрожают его миссии больше, чем когда-либо.
Они, вполглаза спавшие месяц, заслужили его, как никто другой.
По этой же самой причине сам великий князь с сотниками и воеводой заперся в горнице безвылазно. Чтобы и у железного внешне Гната была возможность хоть немного выдохнуть, зная, что за дверями и во дворе стоят Лютовы ребята. Которых произошедшее, кажется, не волновало вовсе. Ну, рать. Ну, латинян. Ну, разлетелась на версту. Бывает. Не́хрена было вообще к нам соваться. Батюшка-князь жив-здоров? Вот и ладно, а остальное — вовсе не наша печаль.
Запомнились расспросы Хагена, митрополита и самого́ Глеба, теперь Переяславского. Рыжий вопросы задавал с такой прямодушной хитростью, что на него даже Гнат смотрел с отеческим умилением, как если б у него сынок пятилетний просил меч, чтоб выйти на улицу и тамошнему Ваське или Петьке уши отрубить, чтоб не дразнился.
Вопросы отца Василия были предсказуемо сложнее, но касались в основном того, не было ли в деяниях Всеславовых чародейства-волховства бесовского. Лаконичные объяснения о том, что всё случившееся имело сугубо научное объяснение, и нечистый там и близко не пробегал, его, вроде бы, удовлетворили полностью. Хотя, по крайне задумчивому лицу его, лежавшему потом на столе, видно было, что митрополит напряжённо и с великим трудом изыскивал приемлемые слова для того, чтоб услышанное, но ни разу не понятое, донести до паствы, чтобы не допустить разброда с шатаниями.
Вопросы Глеба были самыми сложными. И хуже всего было то, что мысли они навевали безрадостные. Ладно бы, спрашивай он для себя или для отца, Святослава Черниговского. Но создавалось у Всеслава очень нехорошее впечатление, подозрение даже, что за такими округлыми, не предметными, вроде бы, вопросами его виднелись кресты византийских монастырей. И дай-то Бог, чтобы не римских. Гнат, пару раз пытавшийся вывести Глеба если не на чистую воду, то хотя бы на пьяную откровенность, в обоих случаях напарывался на какие-то невнятные объяснения того. И на слишком цепкий и холодный взгляд в ответ, для этой поры застолья не характерный совершенно. У самого Рыси, как и у Вара с Немым, были точно такие же. Словом, вопросов двоюродный брат оставил сильно больше, чем дал ответов."
"Через два дня, рассчитавшись и получив тёплые напутственные слова и заверения в верности и бесконечной дружбе, княжья дружина во главе со Всеславом направилась домой. Алесь и Звон говорили, что остальные наши, в Переяславле не появлявшиеся ни до битвы, ни после, частью уже добрались, а частью были на подходе. Это радовало.
