Были и девушки, это правда. Правда и то, что мне не было дела до их любви, а они любили меня. За дикость, неотёсанность, за то, что я готов был сожрать их сердца, а потом выплюнуть и забыть о них навсегда. Я был циником. Во мне кипела страсть и обжигала этих милых девушек. Я был демоном. Таким же, как ты сейчас. Непоколебим, как крепость, был.
– И вдруг на войне к нам этот осколок прилетел. Боже правый, сколько раз я потом рассуждал, ведь мог же он в другое место, чуть поодаль, в другого человека попасть. Но нет, он как специально, как в наказание выбрал меня. Позвоночник оперировали, что можно было, восстановили. Теперь хромаю только временами. А мужские способности вернуть не удалось. Об этой проблеме я ни с кем не говорил. Неловко было. Но в церковь не потому пошёл. Не чтоб как за ширмой укрыться. Просто, видишь ли…
Лерри прочистил горло.
– Во мне осталась пустота, я не нашёл, чем её заполнить. У меня был смысл жизни: моё настоящее. Ни мысли о будущем. Прекрасное время. Бесценное. И у меня это настоящее вдруг отняли, выдрали с корнями.
Он помолчал с минуту. Послышался шорох ткани. Лерри перебирал пальцами сутану.
– Война отрывала руки и ноги, отнимала разум. Меня лишили пустяка, если уж сравнивать. Наверняка не меня одного в этом смысле. Но другие, уверен, в большинстве своём переключились на что-то, свыклись и просто радовались, что остались живы. Я, к несчастью, оказался в меньшинстве, один на один со своей проблемой.
Мне стало отчаянно стыдно и жалко отца Лерри. Ведь это я заставил его говорить о самом больном. Да ещё перед таким циничным балбесом, как я.
Отец Лерри продолжал свою печальную повесть.
– А насильно наполнить себя чем-то оказалось непросто. У меня ни родителей, ни запасного плана на жизнь в тот момент не было. Первая мысль была пойти надраться как следует, чтобы не просыпаться никогда. Тогда я уже видел, во что превращался бедняга Секвойя. Он с молодости запил, как только его семья потеряла всё до пенни. А я решил, что не стану себя добровольно ещё и этим добивать. Но свой гнев и обиду мне было необходимо куда-то пристроить.
Я знал, что церковь – это самообман. Зыбкая иллюзия, куда уходят, когда не знают, куда ещё обратиться. Я принялся изучать религию, не веря в неё. Мне просто требовалось утешение. Больных ведь часто успокаивают, говоря им неправду. Однако утешение не наступало. Стал надеяться, что обида стихнет со временем, что рана заживёт, пока я усердно занимаю себя, что я, наконец, смирюсь. Не выходило.
