Автор
Женщины роются в багровых кружках, смеясь над своими изъянами. Музыка заставляет сердце танцевать, но душа приходит в отчаянье от праздника, отмечаемого в честь самой скромной и обыденной жизни. В этом веселье только капля слез на щеках Марго.
Она поправилась, потом снова похудела, потом опять поправилась. Мы жутко за нее переживали, и сейчас с ужасом вспоминаем те месяцы. Но… После этого Надя решила, что от жизни надо брать все. При чем часто без спроса, и не очень раздумывая над тем, что правильно, а что не очень. И танцует она всегда, как в последний раз. И поет так же, а учитывая, то, что когда добрый боженька раздавал голос и слух, Надя стояла в очереди за недюжинным, изощренным, аналитическим умом, караоке мы обходим по кривой дуге. Один раз нас с позором вышибли из заведения, когда над головой оглохшей публики взорвалась лампа дневного света когда Надюша пела «Не плачь» из репертуара Булановой.
Так вот, сейчас Надя, подпевая несущейся из динамика песне, танцевала, что-то похожее на цыганочку с выходом, расшвыривая Вальку и Катьку как котят одним движением бедра. Я вцепилась пальцами в фужер и…
– Давай знакомиться, красотка, – прямо над моей головой прогрохотал нетрезвый бас.
– Простите, но я не знакомлюсь в ресторанах, – нервно дернув плечом, я, поборола тошноту, сделала глоток выдохшегося шампанского, давая понять, что разговор окончен.
– А я не принимаю отказов, куколка, – ощерился мужик и впился пальцами в мою грудь. А захлебнулась дрянным шампанским, сгорая от унижения и ярости.
– Что вы себе позволяете? – прокашляла, борясь с желанием вцепится ногтями в наглую морду кавалера. – Руки уберите.
– Да что ты ломаешься то, как старый телевизор? Ясно же, зачем ты сюда явилась в костюме сосиски. Куколка, ты же не думаешь, что тут на тебя выстроится очередь? Ягодка ты, но уже закисшая, – гнусно заржал подонок и дернул золотистый шнурок на моей груди.
– Не смейте меня трогать, – пропищала я позорно. Дернулась, пытаясь вырваться из захвата сарделькообразных пальцев.
– Ты же слышал, что дама сказала? – рык за моей спиной показался мне оглушительным, звериным, полным ярости. И очень знакомым. Слишком знакомым. Господи. За что? Позор какой.
– Слышь, шаолинь, шел бы ты отсюда, – сверкнул золотым клыком наглый урод.
– Как ты меня назвал? – снова рык. Мне захотелось провалиться сквозь землю. Не получилось, я просто свалилась на пол, когда куртуазный ухажёр разжал свои пальцы. Понятно теперь, почему шаолинь.
