Эти духи завсегда выбирали души чёрные, чтобы не гнушались и силком бабу взять в момент, когда удова сила через край плещет, а значит, точно её семя разнесут, и народятся у тех баб девки — новые летавицы, которые продолжат дело своих матерей, будут искать мужиков, что за удом уследить не могут, да душой темнее ночи. Сами-то они пустые, будто бочка, не прорастает в их утробе мужское семя.
— Сама Мара, говоришь? — она изобразила интерес, подкладывая в котёл травы.
— Сама, я с ней да мечом всеми землями править стану, а ты, ежели верна мне будешь, то сможешь наследника мне подарить, баба моя так и не смогла.
Князь на печи завозился, хотелось выскочить да проткнуть сердце чёрное, ишь чего удумал. Заметила то Вильфрида, подошла к завеси.
— Сиди покуда, надо вызнать, зачем он богам, — шепнула она Светозару, злоба на него в груди ещё горела, но Мару она невзлюбила больше, из-за неё с матерью она разлучена была.
— Сына хочу, а ты девка справная, должна плодовитой быть, — Гостомысл болтал без умолку, так его эта идея захватила. — А Светозар пусть дальше суженую свою ищет, не захотел дочь мою брать, так я сам всё возьму.
— А кто ему сужена? — будто между делом спросила Вила.
— Девка из Любича, да только её волки давно сожрали, мать её у нас жила, юродивая стала опосля того, как её муж избил. Она тогда в лес сбежала с дочкой, да ту там и потеряла, мужа, навроде зарубила, а сама с глузда двинулась. Давно то было, лет ужо семнадцать как назад.
Замерло сердце Светозара, видел он ту бабу, где теперь суженую искать, точно не ведьма это. И тут его как обухом ударило, Вилу ж от матери упыри отобрали, как тут не помешаешься?
Видать, и Вильфрида поняла, что речь о ней, охнула, да руками рот прикрыла. Не уйти от судьбы, князь её суженый, но как быть, когда она его убить хочет едва видит, за обиду бабке причиненную? Приготовила тем временем отвар, теперь бы князя как вывести, а не то не ровен час на него летавица кинется. Завязала глаза Гостомыслу, будто для обряда изгнания то надо, а сама показывает Светозару, выйди, мол, из избы. Понял тот, выскользнул за дверь, присел на завалинку.
В полумраке избы Вила тем временем колдовала над котлом. В нем кипел отвар из трав: касатиков, горчанки да буркуна. Запах был резкий и горький, заполнявший всю избу.
Гостомысла Тишка уже поклал на лавку, да привязал покрепче, его тело сотрясалось от озноба, чуял дух запах отвара, пытался освободить тело, им захваченное. Его глаза были закрыты, а лицо искажено гримасой боли.
