Надо же, даже праха дедов не убоялась!
Костлявая рука потянулась к белой шее…
Только Услада не из робкого десятка народилась — почитай, кажный на селе ее крутого нрава отведал, — вот и теперича она особливо не растерялась, да как дала дверью по когтистой лапе. Только и старуха крепкая оказалась — ладная дубовая охранительница о кость ударилась да обратно отскочила, — злобная ухмылка шире стала. Но и после этого Услада не отступила: кинулась на незваную гостью с тесаком. Пальцы ведьмарки щелкнули — нож в сторону отлетел, о стену лязгнул да на половице упокоился. Прыгнула Услада к печи, оглянулась — нет Кукобы у порога. Но не поспела дочка старосты выдохнуть, как подле половица скрипнула. Обернулась, а это старуха к ней руки тянет. Отбежала девица к лавке, решето схватила. Мыслила им отбиться, но новый щелчок и его из рук выбил.
А ведьмарка все ближе. Рука снова к шее тянется…
Зажмурилась Услада, богам взмолилась.
А костлявая кисть уже горло обхватила. Паляндра круги нахаживает, скалится да облизывается. Заструились слезы из-под опущенных девичьих век. И вдруг ослабла хватка! Открыла очи Услада: ведьмарский лик исказился от ужаса.
От ухмылки и следа не осталось.
— А-а-а! — догадалась Услада и вытащила из-под рубахи оберег, вырезанный из рябины, что силой в купальскую ночь налилась. Наставила на Кукобу Черную. — Вон из хаты!
Ведьмарка зашлась в лихотряске, заметалась по избе.
Тут исчезнет, там появится. Да все со спины напасть норовит. Только и Услада не сдается. Вокруг себя волчком вертится да Кукобу к порогу теснит. А глотку луженую рвет так, что, должно, все озерницы в Гиблом озере взбаламутились:
— Вон пошла! Прочь! И не мысли тут снова показываться!
Схватила дочь старосты помело и ну им старуху гнать.
А рука у нее крепкая, силы хватит такую оплеуху отвесить, что духу впору вон вылететь. Недаром же в селе промеж собой тихонько шепчутся, что жених Услады от оных ласк к Зазовке в дебри утек. Рассвирепела дочь старосты, точно кабан лесной, охотниками загнанный, да как раскрутит свое оружие — не хуже лопастей Битовой мельницы. То по худой спине, то по голове с белесыми колтунами помело попадет. Убралась Кукоба из хаты. Даже дверь за собой притворила, чтоб разбушевавшаяся девка следом не увязалась. Остановилась дочь старосты. Воздух из груди со свистом вылетает, а на румяном лике довольная усмешка расплывается — отходила ведьмарку черную, ведьмарку страшную на чем свет стоит! Уселась на лавку и снова размышлять начала — идти к Лютоверу иль в избе батьку да братца дожидаться?
Уже которую ночь Домна не могла уснуть. И вроде за день так намается, что должна бы в беспробудную серость провалиться да до самого рассвета в ней проплавать. Ан нет.